Айра не бежала: она знала, что увидит. Она шла своим шагом, с ящиком под локтем, и ректор шёл рядом, тем же шагом, — и раньше они через этот двор вровень не ходили ни разу.
Посреди двора было пусто. Две чёрные дыры во льду, два следа, и трещины от них к кузне, как от камня, брошенного в лужу. Ковш лежал у поленницы: сорвался с верёвочки. Дверь в мастерскую стояла на месте, и рама-стенд тоже — только через её новый проход, судя по щепе на косяке, прошли двое, а ступени за рамой, стёсанные поколениями ног, были стёсаны теперь окончательно.
Вниз ходили вещи. Сегодня вниз пошёл двор — и встал на лестнице, потому что дальше было некуда.
Мастерская была разгромлена — честно, до конца, без всякого умения: стеллажи лежали, клинья раскатились по всему полу, инструмент со стены висел на одном гвозде из десяти, а лампа за линзой стояла на верстаке, целая, и светила на всё это жёлтым, как ни в чём не бывало. Верстак устоял: дуб.
А у короба, под окном, по обе стороны от него — как когда-то по обе стороны плиты — стояли двое.
Головы опущены, руки на рукоятях. По рукам не бежало синих жил: они бежали, когда стража шла, а стража пришла. Лист «Хода нет» так и торчал у Ковшового из-под каменной ладони, мокрый, целый.
На крышке короба лежал Кот. Всей длиной, как лежал который день, и крышка под ним гнулась. Глаз он не открыл. Пост он не бросал, а сегодня и сдавать его было некому: те, кто пришёл, сами были пост.
Стало так тихо, что слышно было, как за стеной, в кузне, остывает железо.
Дошли. Встали, как стояли триста лет, будто и не уходили никуда. Ну, здравствуйте. Вы у нас теперь прочее.
Серак спустился по своей лестнице, как спускался всегда — не держась, — прошёл через свою мастерскую, ни на кого не глядя, поднял с пола петлю, вчерашнюю, и проверил паз.
— Цел, — сообщил он петле. Потом оглядел стену, клинья, лежачие стеллажи и подытожил: — Инструмент цел.
Он поглядел на двоих у короба. Так же, как глядел на очередь починок: сколько вас и что чинить.
— Стойте. Не мешайте. — И, уже всем, кто стоял на лестнице: — Мастерская в починке. Небыстрой.
На лестнице выдохнули: мастер не запретил — и ладно.
— Ничего не взяли, — сказала с лестницы Ним. Она стояла выше всех и глядела не на каменных, а на гвозди: с гвоздей, по её опыту, начинались все пропажи. Облегчения в голосе не было — было подозрение. Разгром, после которого всё на месте, ей ещё не попадался, и она, судя по лицу, решила за этим приглядеть.
— Дошли. — Верен стоял ступенью выше Айры, и очки он не протирал: протирать было незачем, он и так всё видел. — Днём.
— Ты говорил — ночью.
— Я говорил, что оба раза было ночью. Это не закон. Это закономерность.
— А теперь что? — спросила Тай. Половник у неё был в руке, и она, кажется, прикидывала, не подойдёт ли он для чего-нибудь ещё.
— Теперь они при камнях, — ответила Айра.
— А мы?
— А мы при них.
— Кормить их?
— Они не едят.
— Тогда на нас больше останется. — Тай посмотрела на двоих с сожалением человека, у которого отняли двух едоков.
Отт спустился последним, с листом, и долго читал то, что торчало у Ковшового из-под ладони.
— Хода нет, — прочёл он. — Не прочли.
— Они читать не умеют, — напомнила Айра.
Отт поразмыслил: не умеющих читать в листе не значилось.
— Стало быть, не запрещено, — решил он и записал в другой лист, тот, что под локтем: прочее, при кузне, двое. В списке они теперь были. По Отту, это решало всё.
Ректор стоял на лестнице выше всех и глядел вниз, на двоих у своего короба. Он видел их сегодня второй раз в жизни, и оба раза — не там, где ждал.
— Головы опущены. — Это он сказал не ей: себе.
— Так они стояли у плиты. — Айра это помнила: две каменные головы, склонённые над двумя ложами. — Пока мы её не открыли.
— Значит, служат.
— Значит, служат.
— Значит, свои.
Это он говорил ей, а следующее — уже лестнице, всем, кто на ней стоял, голосом доклада:
— Они не за нами шли. Они шли встать при вещи — при том, за кем она по праву. Для того их и поставили триста лет назад — при камнях, — и с тех пор чар с них никто не снимал: некому было. Вещь унесли — они пошли за ней. Вещь встала — встали и они.
Айра услышала это — и не сразу поняла, что услышала.
— Постойте. — Вышло громче, чем она хотела, и лестница обернулась. — Не за нами?
— За вещью.
— Мы же её… — Она поискала слово поприличнее и нашла. — Одолжили. Из-под них. Со взломом. Я всю осень ждала, что они дойдут — и меня за это в лепёшку. Их же для того и ставят.
— Их ставят при вещи, а не против вора. — Это он ответил ей, но в голос, чтобы слышали все. — Вы её не крали, адептка. Право на неё было моё, и несли вы её с моим правом. Для них это не кража. Это переезд.
— Со взломом, — напомнила она. — Я, между прочим, старалась.
— Они не заметили.
— Обидно.
Он поглядел на разгром: на стеллажи, на клинья, на гвоздь с инструментом.
— Что со всем этим делать, решим потом. Я думаю, мы все немного отдыха заслужили.
— Отдыха, — повторила Айра. — Вы это слово знаете?
— Где-то читал о нём.
Народ на лестнице выдохнул ещё раз, теперь уже до самого низа, и начал расходиться.
Свои. Право на двоих, выходит, выглядит вот так: двое каменных при коробе, головы вниз. Всю осень я ждала от них расплаты за кражу, а они меня даже за воровку не сочли. Ну спасибо. Прачке скажу: оттаяли.
— Это был дебош, — определила Тай. Не спросила — опознала: в этом она понимала. Половником она обвела стеллажи, клинья, гвоздь, на котором висел инструмент, и повернулась к двоим у короба с такой обидой, какой Айра у неё не видела даже на Тевра. — Настоящий. С осени ждала. А они — молча. Без меня. Хоть бы позвали, что ли.
— Первостатейный, — подтвердил ректор с лестницы. — Основательный.
— Читать они не умеют, ты слышала, — напомнила Айра. — А звать — тем более.
— Значит, следующий — мой. — Тай сунула половник за пояс — до случая. — И их не позову.
Обратно поднимались вместе — она с ящиком под локтем, он налегке. Двор расходился по делам, а какие у него дела после отъезда Архе — этого никто пока не придумал, и потому дела находились сами.
Первой нашла Марга. Она пришла к кузне с ковшом — подобрала у поленницы, где он валялся сорванный, — и с лицом человека, у которого утварь ушла со двора без спросу. В мастерскую спустилась, как спускаются в чужую кладовую: не спрашивая. Разгром оглядела мельком — стеллажи Сераковы, не её, — а вот двоих у короба оглядела по-хозяйски, с ног до головы.
— Вот вы где.
Ковш она повесила Ковшовому обратно на меч, где ему и место, подёргала верёвочку — держит — и повернулась к Сераку.
— Забирать не буду. Пусть у тебя стоят. Но ковш мой, и я за ним ходить буду.
— Ходи, — разрешил Серак петле.
И ушла наверх, к плите: утварь при деле, а при деле ей и положено быть.
Торп у доски уже рассказывал двум новичкам, что смотрительница мышей не боится, а Сам — и подавно, потому что мыши у него в списке. Новички верили: за осень они выучили, что в этой академии верить проще, чем проверять. Один всё-таки не удержался и спросил у Айры, когда она проходила мимо:
— А вы видели?
— Видела.
— И как?
— Основательно.
Новичок кивнул с уважением и пошёл пересказывать.
Виерна прошла через двор, не глядя на дыры, — глядеть на дыры она своим делом не считала, — и приостановилась возле Айры на столько, сколько нужно, чтобы спросить:
— Они видимы, адептка?
— Видимы, госпожа декан.
— Тогда это не ко мне.
И пошла дальше — прямая, застёгнутая на всё, — и лёд под ней не скрипнул ни разу.
С крылец спорили, встретит ли их Стихоплёт, как встречает всякого, кто вошёл, — и сошлись на том, что нет: эти не входили, эти вылезли, а на вылезших у него за триста лет не заготовлено ни строки.
И слава богу. Ещё одной оды двор бы не пережил. Да и они, поди, тоже: у них и ушей-то нет.
