— Ты оказался слишком мудрым в своих изобретениях, Гриша. А Александр не любит, когда кто-то действует без его ведома. Даже на благо нашей отчизны.
Ночью нас подняли по тревоге. Французы начали разведку боем. Перестрелка у деревни переросла в бой. Тут я тоже увидел, как быстро действует мой механизм. Батарея, которую мы едва успели поднять из грязи, нанесла удар точно по головным редутам французов. Несколько минут рубки на саблях, и линия прорвалась. Русские солдаты подгоняли штыками пленных. Сквозь клубы артиллерийского дыма виднелись группы раненых, сдающихся без боя. Мы победили. Локально. Но чувство было отнюдь не победное. Во всяком случае, для меня.
К утру ко мне подошел Новосильцев. Он держал папку с бумагами. Я даже не успел отдать честь, как он сам заговорил:
— Поручик Довлатов. Вы умеете чертить?
— Да.
— Умеете считать баллистику, вести таблицы, объяснять свои идеи?
— Умею.
— Тогда ожидайте. Вас скоро пригласят. Там и расскажете.
Ушел, не простившись. А на пригорке снова стоял серый человек.
На этот раз — с другой стороны лагеря.
* * *
Дорога вновь разбухла под дождем. Сапоги утопали в грязи, обозы буксовали, лошади храпели от натуги. Боев не было, но напряжение не спадало. Мы шли, а француз будто поджидал, не показывался. Затих, не спешил, сидел с расставленными ловушками с достоинством охотника. В штабе стояла мрачная тишина. Кутузов в этот день не принимал никого. Опухла правая нога, болела зарубцевавшаяся рана, и даже Багратиона выслушал сквозь зубы, велев тому:
— Действуй по здравому смыслу, а не по бумаге, Петр Иванович. Александр вблизи держится отрешенно, будто считает себя Македонским. А ты, голубчик, ссылайся на меня, ежели что. Вскорости мы тоже ударим Бонапартию в тыл. Но прежде, иди, братец, отдохни. А то лица на тебе нет, одни бакенбарды торчат.
Оба улыбнулись. Я вышел из штаба с картами подмышкой, и вновь, уже в третий раз за два дня, заметил того человека в шинели. Он стоял у обломанной изгороди, из раскрытого ворота виднелся плохо пригнанный мундир штабс-капитана. Не ел, не курил, не говорил ни с кем. Просто смотрел. Смотрел на меня.
Я пошел по другим делам, он оказался у кухни. Вечером у конюшен. Утром за церковью в деревне, куда я зашел на несколько минут. Ни слова, ни жеста, только глаза стреляли из-под фуражки. Я ничего не сказал Ивану Ильичу, но чувствовал, как внутри поднимается тот самый холодок, что не раз спасал меня еще в том, моем собственном времени. Рассудок вторил каждый день: «За мной следят. Целенаправленно. И не как за офицером, а как за инструментом».
Почему именно сейчас? Почему за мной, а не за кем-то еще? Да все очень просто. Я снова вернулся к своим ночным мыслям. Все эти месяцы я предлагал простейшие вещи в виде тележного тормоза, домкрата, подъемной штанги для батарей или дощатого каркаса для быстрой сборки понтонов. Все это вместе взятое слишком просто, чтобы быть гениальным. А тут, на тебе, вот вам, пожалуйста — сразу лафеты для пушек, калибр, баллистика, схемы утяжеленной артиллерии. Как говорят в моем времени: «и тут Остапа понесло…»
Засветился, едрена феня! Не выдержала душа поэта, а точнее, мастера-станочника. Забыл, в каком веке нахожусь, среди какого двора, где на каждом углу шпионы. Плюс на «всю ивановскую» перед рядами офицеров меня похвалил император. Вот и пожинай теперь лавры, идиот! — обругал сам себя.
Аракчеев.
Это имя шевелилось у меня в голове, как заноза.
Он не мог не знать. Он не мог не понять. И, может быть, уже не раз слышал от кого-то, говорившего шепотом:
— У Кутузова при штабе ходит один адъютант. С головой-то он будто откуда-то с заморских берегов. Уж больно хитер и разумен, ваше сиятельство…
А я представлял себя за толстыми стенами крепости. С чернильным набором, пыльными книгами, на расчерченном полу, где мне приказано будет чертить винтовки, пушки, машины. Аракчеевский человек приедет за мной, и у него будут на то полномочия. Государь, хоть и юн, но на поводке своего фаворита. Михаил Илларионович, хоть и велик, но не всесилен. Здесь еще не Бородино, когда он сможет меня защитить. Здесь под боком государь, а люди Аракчеева вершат судьбы многих.
В тот вечер я не ел. Не мог побороть отчаяние. Утром я подошел к Ивану Ильичу.
— Неужели, меня оторвут от командующего? А он ведь и оспорить ничего не сможет. Вот черт! Я сам виноват, что на всеобщее обозрение начал внедрять свои изобретения. Что делать, Иван Ильич? Эх, был бы тут рядом Матвей Иванович Платов, он помог бы советом.
— Наш бравый атаман казаков сейчас далеко, Гриша. Основал донское казачество в Новочеркасске. Почитай, генерал-лейтенант уже. А мы здесь. Нам и решать. Думай, кто еще в нашей армии хотел бы утащить изобретателя от Кутузова? Тебя вроде бы вызывали к кому-то?
— Вот и не знаю, к кому именно, Иван Ильич. К Аракчееву? К государю? Кому еще я понадоблюсь? Не Долгорукову же…
Мы рассмеялись. Точнее, смеялся он, а я лишь выдавливал улыбку. Утром мне предстоял визит к всесильному и таинственному хозяину. Вот только к кому из двух?
Глава 6
Всю ночь одолевали мысли, не давая спать. Урывками удавалось провалиться в неспокойные грезы, и тогда мне снилась дочурка с женой. Как это бывает в сумбурных сновидениях, граничащих с бредом, в мозгу смешалось все — и завод и детство и станки и отдых курорта, где меня накрыло волной. А когда просыпался, сознание включало хоровод мыслей: я ведь здесь способен изменить целые куски прошлого! Да-да, метался я в бреду, ведь находясь в теле Довлатова и обладая знаниями двадцатого века, я бы мог полк или роту. Подтолкнуть какое-либо открытие. Сохранить утраченные рукописи. Победить эпидемию, да мало ли что еще, если судить глобально по меркам истории! И неважно, что все события с датами уже случились, что они застыли в веках, как застывает капля воды на морозе. Я мог изменить хотя бы фрагменты!
С такими мыслями я проснулся под утро. Голова шла кругом. Озабоченный Прохор был уже на ногах. Недовольно бурча, склонился, брызгая в лицо холодной водой:
— Метался в бреду ты, барин. Эх, молодежь. Эть ты смотри, так и лихорадка может свалить. Весь горячий ты, Гриша.
Спорить было некогда. Кое-как оделся. Хозяин еще спал, но Прохор уже пошел будить. Солнце едва поднималось с рассветом. Отогнав ночной бред, я выскочил на воздух. Лагерь проснулся. Диспозиция на сегодня была такова: несмотря на то, что четвертая колонна состояла из четырех русских обстрелянных пехотных полков Милорадовича, а австрийские батальоны были составлены из рекрутов, Александр вверил колонны не опытному суворовскому ученику генералу Милорадовичу, а австрийскому Коловрату. Я уже успел мельком с ним повидаться, находясь возле хозяина. Граф Коловрат, конечно, давно выполнил бы предначертания диспозиции — ушел бы с Праценских высот, — но при четвертой колонне находился сам командующий союзными войсками генерал Кутузов. И эта задержка в движении стала результатом его происков. Как ни старался Кутузов под маской полного повиновения императору скрыть свое недовольство, но тот видел: Кутузов не согласен с прекрасной диспозицией Вейротера.
Александр расценивал это как зависть Кутузова.
Терпеть дальше стало невмоготу. Александр подъехал к Кутузову и принудил его очистить Праценские высоты.
Мне было видно с моего места у дверей штаба, как на этот раз не удержался Михаил Илларионович, позволив себе возразить императору. Никто не заметил, как порозовели щеки у Александра от сдерживаемого гнева. Заметил, видимо, только я.
В свите государя открыто возмущались поведением Кутузова, не желавшего оставлять высоты:
— До чего упрямый старик!
— Заважничался.
— Допрежь исполнял всю государеву волю, а тут уперся.
— Выжил из ума!
И тут грянуло взрывом. Если на небесах обитают боги, им заложило уши. Французы скрытно подошли и оказались в двух шагах от союзников по эту сторону прудов. Наполеон не стал дожидаться, когда его обойдут с фланга, а сам перешел в наступление. Плотные массы французской пехоты ударили по центру союзников. Австрийцы смешались, дрогнули, спасаясь бегством. Каждая воинская часть вынуждена была защищаться самостоятельно, а каждый солдат — думать лишь о своем спасении. В суматохе жаркого штыкового боя все смешалось. Сабли сверкали направо налево. В гущу месива врывались новые роты, но их рубили в клочки. Ярость обуяла и нас и французов. Я стрелял из многозарядного пистолета своего образца. Такого оружия еще ни у кого не было: мне удалось изготовить лишь один прототип.
