— Получай, французская харя! — орал я в пылу схватки. Хозяин ускакал на коне в расположение второй колонны, и я остался бок о бок с гусарами Ивана Ильича. Тот рубил саблей справа от меня. Его поддерживали гренадеры, а полковник Резвой на коне заколол шпагой французского офицера.
— Непотребно вам, барин, рубиться с плеча, — кричали мне солдаты, сами идя в штыковую атаку.
— Гриша! — вздыбил рядом коня Иван Ильич. — Седлай и скачи во весь дух к командующему! Он где-то на левом фланге, рядом с австрийцами.
— Что передать?
— Пусть присылает Дохтурову подкрепление. Не выдержим натиска, братец. Скачи!
Адъютант Ивана Ильича кинул поводья своего скакуна. Взлетев на седло, я помчался к Кутузову. Кругом громыхало, свистело, гудело. Стоны раненых и крики «ура» смешались в одном сплошном хороводе. Как оказалось позднее, Александр очень скоро растерял всех: меланхоличного императора Франца, свою блестящую свиту, состоявшую из генералов и министров, и свою непреклонную уверенность в победе. Воинственный пыл государя сразу исчез. Он уже не воображал себя Македонским, а торопился назад к Аустерлицу, как самый обыкновенный беглец. Мимо него, что-то крича, промчался без шляпы, с растрепанными буклями и бледным лицом Вейротер. В эти минуты Александр охотнее увидел бы не австрийского генерал-квартирмейстера, а грузного, неспешного, хотя и нелюбимого им Кутузова. Но и тот затерялся в жестоком побоище.
Наши солдаты, заведенные в ловушку, дрались стойко. Александр, увлекаемый бегущими толпами австрийцев, ехал к Аустерлицу. Он был ошеломлен случившимся. Он видел, что ни победы, ни славы уже нет у него. Императорская коляска, теплые вещи, кухня — все исчезло. Приходилось ехать верхом. Беглецы распространяли слухи, не узнавая своего повелителя:
— Все как и допрежь, Петруха. Теперича нам только бег. Государь-то убит.
— А Кутузов, дядя? Убит ли?
— И Кутуз наш убит.
— Ох, матушка-богородица! Куды ж нам податься?
— А ты, Васька, изрядно струхнул?
— Как не струхнуть, дядя? Хранцуз наседает, а Кутуза-батюшки нет.
Никто из солдат не поминал государя. По цепочке передавалась лишь жалость о своем командире.
— Глупцы! — услышал перекличку солдат Резвой. — Жив наш Кутузов. Рубится на другом фланге!
Постепенно паника улеглась. От роты к роте, от батальона к батальону, по устам передали:
— Жив Кутузов!
— Негоже сумятицу наводить, братцы. Командир-то наш, почитай, вскорости к нам и прибудет. А вы все: «убит-убит…»
— Так ты же, дядя, и кричал самый первый…
— Цыц, молокосос! Мушкет бери и топай дальше!
К вечеру, измученный переживаниями и желудком, император кое-как дотащился до деревни. Та была забита обозами, фурами, ранеными и бежавшими с поля боя. Александр решил ехать дальше: гул орудий затихал, но он боялся все-таки, попасть в плен. Накрапывал дождь, дорога превратилась в грязное месиво. Он смог остановиться, где ему с трудом нашли крестьянскую избу. Забрызганный грязью, бледный, сидел за крестьянским столом у огарка свечи, держась за живот. Тут же, в доме пастора, остановился император Франц, и пошел к обер-гофмаршалу Ламберти попросить у него для Александра вина, чтобы тот мог согреться. Но австрийский обер-гофмаршал отказал наотрез, сославшись на то, что у них самих вина очень мало. Тем самым союзники показали свое настоящее лицо.
Все это я узнал позднее, уже через третьи руки. А пока я вновь был рядом со своим господином. После боя мы остановились со штабом в деревне напротив.
* * *
Ольмюц встретил нас хмурым небом, рыхлой грязью улиц и запахом жареного сала. В узких домах с темными ставнями квартировали австрийцы, уставшие, бледные, с наглыми глазами. Мы же, русские, вошли в город, как будто шли в собор: с выправкой, с желанием победить.
В лагере все гудело. Прибыли Михельсон, Буксгевден, Вейротер, австрийские штабные. Александр не скрывал ликования:
— Теперь настал час наступления, гос-спода! Час отмщения Бонапарту!
Он все чаще вызывал к себе Вейротера, а все реже Кутузова. Я, как и прежде, оставался при Михаиле Илларионовиче, видя, как его лицо день ото дня становилось все жестче.
— Они не отдохнули, — бросил он однажды утром, стоя у окна, — они не чувствуют запаха пороха, они думают, что полководство — это протокол. На самом деле, все эти выскочки заблуждаются. Право слово, Иван Ильич, голубчик, ты-то ведь знаешь, о чем я толкую, — поделился он с другом.
Иван Ильич не протестовал, не спорил, просто ждал. И наблюдал. А я записывал все, что мог, иногда внося предложения:
— Вот сюда можно переместить батарею, — тыкал в карту сражения, — а здесь сократить радиус обозного хода. Можно также ввести дополнительную ось на подводах. Как вам, Михайло Ларионыч?
— Забавно, Гриша, забавно. Одобряю. Вызови-ка, братец, курьера, пускай отвезет твои чертежи в мастерские. Ось на подводах, говоришь? Хм-м… Полезная штука. Уж и не чаю, когда увидим все это в деле.
Казалось бы, мелочи, но в глазах старого полководца они что-то да значили.
В конце ноября Вейротер окончательно настоял на наступлении. План был прост. Ударить обходной атакой по правому флангу Наполеона, который, по слухам, был ослаблен. Александр загорелся бесполезной идеей. Кутузов молчал.
— Почему вы не делитесь с государем своим мнением, Михаил Илларионович? — спросил полковник Резвой после очередного совещания, когда все разошлись.
Он взглянул на верного сослуживца еще по Очакову. Опустил веки, вздохнул:
— Потому что спор с самоуверенным молодым человеком перед лицом смерти — это просто другой путь к смерти, милый мой друг. А там где молодость, там и глупость. Государь все равно бы не послушал меня. У него в советчиках сплошные австрияки.
На следующий день, когда Александр призвал к себе офицеров, распределяя направления атак, Кутузов не вмешивался. Но в тот же вечер позвал меня к себе:
— Гриша, завтра получим известие. Такое, после которого уже нельзя будет ничего поправить. А пока подготовь свою пушечную платформу. Я чувствую, скоро она пригодится.
И действительно — 29 ноября, вечером, к ставке прибыл курьер. Французы отступали, или, во всяком случае, делали вид. Бонапарт будто открывал фланг. Александр был в восторге.
— Послезавтра, — сказал он всем, — я поведу армию в бой. Будет славная победа!
Поздно ночью я вышел во двор штаба. Было тихо. Только дым из труб поднимался вертикально без ветра. С того дня я больше не видел таинственного человека в шинели. Ни его, ни других подручных Аракчеева. А в воздухе уже стоял запах решающей битвы. Поля у деревни Аустерлиц, говорили австрийцы, были удобны. Русские батальоны стягивались. И ночь с двадцать девятого на тридцатое ноября была самой тихой накануне самого громкого сражения.
* * *
Эта тихая ночь застала нас в низинах у Позоржица. Туман, поднявшийся с болот, скрыл костры и обозы, как саван. Земля под ногами подмерзла, но не леденела от холода, а будто вбирала в себя шаги тысяч людей, запоминая их. Полки с батальонами скрытно прибывали, вытекая тихим маршем из соседних рощей, оврагов, полей. Люди спали прямо на оружии. Некоторые писали письма. Другие молились. Иван Ильич сидел рядом, накрывшись буркой, изредка поглядывая на меня.
— Спишь?
— Какой тут спать, Иван Ильич? Считаю расстояние между батареями. Если чуть сдвинуть правую платформу к югу, то сектор обзора будет шире. А я еще приладил кольцевую шкалу для угломера — это поможет быстрее наводить орудия. Думаете, Кутузов разрешит?
— Думаю, разрешит. А вот Вейротер вряд ли. Он бы и тебя приладил к угломеру.
Оба тихо рассмеялись, чтобы не будить солдат. Вдруг, сквозь влажную тишину, донесся стук копыт. Сначала редкий, потом все плотнее. Прислушались. Из тумана выехал казак. Спешился, подбежал ко мне.
— Вы Довлатов?
— Я.
— От командования: срочно в штаб. И не один, а с чертежом установки.
Казак ускакал, а я стал подниматься, обескураженный новым приказом.
