— Погоди, — поднялся следом Иван Ильич. — Провожу тебя до палатки.
В шатре пахло горелым жиром и свежей краской на картах. Александр стоял у раскатанных схем, словно дирижер перед оркестром. Вейротер, с красным лицом и дрожащими пальцами, водил по начерченным стрелкам:
— Здесь, государь, здесь они прорвутся! Но мы их ударим с фланга. А колонны вот отсюда, и вот тут… — тыкал указкой австриец.
Кутузов сидел чуть поодаль, прикрыв глаза. Я узнал этот его затаенный взгляд: хозяин мой не дремал. Он думал.
— А вот и наш изобретатель-поручик, — сказал Александр, — вот и наш тайный конструктор. Довлатов, у вас есть чертеж нового орудия?
— Есть, ваше величество. Мобильная платформа с ускоренной наводкой. Дает преимущество на холмистом рельефе.
— Сколько таких?
— Пока четыре успели смастерить. Спасибо Михаилу Илларионовичу — сразу велел расположить в батареях. Они прикрывают основной фланг.
Александр кивнул.
— Отправим его к генералу Багратиону. Там будет жарко. Пусть передаст генералу обоз с новыми пушками. Потом вернется назад. Кутузов, вы согласны?
Постаревший полководец открыл глаза. Он не спорил. Только посмотрел на меня, как смотрят на сына перед дорогой. Я вернулся к батарее в полной тьме. Иван Ильич ждал моего рассказа.
— Значит, Багратион? — пробормотал он, когда я закончил. — Не Дохтуров? Ну… там как раз горячо будет. Долго жить не придется.
Протянул мне запечатанный сургучом свиток: кусок бумаги, обернутый в промасленную ткань.
— Это что?
— Портретист полковой написал. Ты рядом с орудием, а Кутузов на заднем плане. Подаришь нашему батюшке-командующему, если выживем.
Я выехал из лагеря затемно, едва небо посерело, а костры у обоза догорали медленным пламенем. При мне был документ, подписанный Аракчеевым и скрепленный его личной печатью. Такой себе передаточный акт на телеги, сопровождаемые несколькими унтер-офицерами. Название даже было придумано в их канцелярии:
«Особый обоз, содержащий материалы вспомогательного военного назначения».
Так было написано — достаточно туманно, чтобы не возбуждать лишних вопросов, но достаточно весомо, чтобы не задержали. На самом же деле в телегах были ящики с деталями, образцами упрощенных тумбовых лафетов, запасными приспособлениями к обозным орудиям, укороченными креплениями для перемещения батарей по косогору, и еще несколько опытных устройств, в том числе расчетная планка для угла прицела, закрепляемая на дужке штыка. Все это было выужено мною из памяти своего времени, когда я был на заводе мастером-станочником. И все это, конечно, не могло сыграть большой роли в грядущем сражении, но…
Но при удачном применении спасло бы десятки, а может, и сотни жизней. К чему я, собственно, и стремился. Не остановлю ход исторической битвы, не изменю хронологию событий, но хотя бы спасу сотни солдат для их ждущих семей. Такова была цель.
Меня сопровождал старший сержант Прохоров, смышленый парень, служивший ранее в инженерной роте. Он присматривал за упряжкой и был предупрежден, что в случае нашего пленения — документы сжечь, а устройства сломать. За нами на двух телегах ехали пять унтер-офицеров сопровождения. Дорога к Багратиону была неровной, вела вдоль пологих холмов, затем уходила вниз, к низине, где стоял его корпус, готовый сорваться с места. Я проехал мимо тянущихся колонн кавалерии, где один из ротмистров буркнул, узнав меня:
— Опять этот адъютант… Снова с ящиками?
Я сделал вид, что не услышал.
У палатки Багратиона было шумно. Офицеры спорили, переговаривались, один даже кричал на кого-то по-немецки. Сам князь стоял с картой в руках, окруженный адъютантами и связными. Когда я подошел, он оторвался от карты и прищурился, узнав меня.
— А, Гриша… — голос его был утомленным. — Это те самые устройства? Михаил Илларионович говорил.
Отдав честь, я протянул ему список — краткое описание того, что находилось в обозе. Он быстро пробежал глазами, хмыкнул. Обвел задорным взглядом помощников:
— Знаешь, Григорий Николаевич, если хотя бы одна из этих штуковин поможет мне удержать фланг, я тебя у себя в ставке пропишу. Навечно! — и расхохотался своим низким басом.
— Удержим, ваше сиятельство, — отчеканил я по-военному. — А если не удержим, хоть живыми останемся.
Он помрачнел, вернув список, кивнул:
— Ладно. Разгружайте. Пусть капитан Юрков проверит и распределит по батарейным расчетам. А тебе обратно к Кутузову. Скоро начнется.
На обратном пути мне чудилось, будто слышу чьи-то шаги. Если это не аракчеевские лазутчики, то кто? Неужели французы?
Глава 7
В тот же вечер меня вызвали в австрийский дом, где остановился генерал от инфантерии Аракчеев. Комната была просторна, но обставлена скудно. Под ногами скрипел паркет, в камине потрескивали поленья. Алексей Андреевич сидел в полутени, спиной к свету.
— Поручик Довлатов, говорят, вы кое-что понимаете в механике?
Я молчал.
— Умеете делать железо послушным? Это редкое качество. Но скажите мне, к чему тратить его на старика с одним глазом, у которого душа в прошлом веке?
— Я при Кутузове. По воле командования, — ответил я ровно. — И сам не жалуюсь.
— Жаловаться вы будете, когда он заведет вас под топор, — отрезал Аракчеев. — Вы ведь не просто адъютант, это и мне ясно. Откуда у вас эти штуки, что вы вставляете в пушки, в телеги, в обозы? Кто вас учил?
Я медлил, но все же ответил:
— Жизнь подсказывает, ваше сиятельство.
— Врете! Но пусть. В любом случае вы нужны императору, а не Михаилу Илларионовичу. Подумайте: под моим присмотром вы чертили бы в тишине. Без боя, без крови. Только вы и ваше дело. Разве не об этом мечтает настоящий мастер?
— А вы хотели бы меня заточить в темницу?
Он резко вскочил.
— У меня есть приказ: наблюдать. Но я могу получить другой. Скажем, о переводе. Это дело времени и воли государя. Впрочем… посмотрим.
Через два дня, в ставку под Бруном, нас с Кутузовым неожиданно вызвали ко двору. Александр был суров, в черном мундире, с туго застегнутым воротом.
— Я знаю, с вами говорил Аракчеев, — побеседовав с командующим с глазу на глаз, обратился он ко мне.— И пока я император, ни он, ни его люди не будут вмешиваться в дела Кутузова. Вы остаетесь при нем. Надеюсь, вы понимаете, насколько важно, чтобы ваши знания служили армии, а не чьим-то личным амбициям?
Я поклонился.
— Понимаю, государь.
— Хорошо. Следите за тем, чтобы ваши устройства не попали в чужие руки. А остальное на совести вашего командира. Он знает цену вам. Правда, Михаил Илларионович? — повернулся к моему господину. Тот поклонился учтиво. Моя судьба была решена один ноль в мою пользу.
А когда мы вернулись в штаб, тот человек в шинели исчез. С ним провалились к чертям собачьим еще трое, что бродили по лагерю под видом фурьерских чинов. Иван Ильич только расхохотался, когда я бросил взгляд на него. Хотя оба знали, что это еще не конец.
Это была передышка.
* * *
Проснулся в непривычной тишине.
Костры, еще догорающие у палаток, курились сизым дымом, а над равниной лежал густой утренний туман. Он тянулся длинными косыми полосами по оврагам и впадинам, стелился по склонам и вяз в ложбинах. Изредка где-то вдалеке раздавались одинокие пушечные выстрелы — не то сигналы, не то разведка — но общий покой казался, словно затишьем перед неизбежным.
Кутузов спал немного. Было слышно, как он ворочался ночью и дважды вставал, чтобы что-то сказать вестовым. Прохор ворчал на хозяина из сеней, боясь показаться с тазом в руках. Теперь же, на рассвете, хозяин сидел, укутавшись в шинель, молчаливый, глядя в один и тот же клочок земли у костра. Ординарец подал табакерку — ту самую, потемневшую от времени, с мелкими вмятинами на крышке. Михаил Илларионович открыл, понюхал табак, но не нюхнул — только задумчиво закрыл и положил обратно на колени.
