Он шагнул прочь. Я остался один на миг — среди стрекота барабанов, ржания лошадей, гула пушек. Именно в этот момент, когда Кутузов удалился, я вновь заметил среди еловых теней незнакомца. Но теперь он не шевелился. Стоял, будто врос в снег. Шинель, высокий ворот, шляпа низко надвинута. Не наш. И уж точно не аракчеевский.
Это был кто-то новый. Не приближался, но и не уходил. Просто смотрел на меня.
Да что ж такое, едрит вас всех в душу?
— Эй! Любезный! Потрудитесь объяснить причину, по которой вы меня преследуете? Что вам надо? — Я сделал шаг вперед, но он уже исчез за склоном холма.
Французы, как пить дать. Кто-то в их ставке тоже решил, что я опасен.
* * *
Мое место было не в тылу. В теле Довлатова я понимал, что бой примет его в самую гущу. Кутузов дал ему волю, а это означало, что нужно было быть там, где начинается самое жаркое. Направив коня вдоль колонны, пересек промерзшую долину, где уже вились дымки от первых залпов. Голубой ручей, коварный овражек с темной водой, отсекал центр от флангов. Через него перекинулся деревянный мост, дрожащий от канонады.
— Картечь! — крикнул кто-то сбоку. — Вашбродие, ложитесь!
Несколько солдат кинулись к мосту. Я пригнулся к загривку коня. Пуля свистнула поверх головы. Оглянулся, увидев, как десяток наших артиллеристов уже лежали в грязи между лафетами. Но батареи, размещенные выше по склону, все еще били. Навел бинокль собственного изобретения. Среди орудий, ближе к обрыву, я узнал одно из тех, что снабдил Багратиона в обозе.
Подбежал офицер, молодой и испуганный, держась за обожженную руку.
— Орудие сломалось! — выкрикнул он. — Не наводится!
Спрыгнув с коня, подполз под снарядами к лафету. Быстро осмотрел узел.
— Ось повреждена, крепление разбито, господин поручик, — пояснил канонир, весь в дыму. И уставился непонимающим взглядом: мол, кругом вздымается земля от разрывов, а тут бегает адъютант его превосходительства с сумкой инструментов.
А она была у меня как раз за спиной. Пальцы дрожали, но все навыки станочника я знал наизусть.
— Пять минут! — крикнул я.
— У нас нет пяти!
— Будут!
Сжав ключ, заменил вал, затянул сцепление. Новый узел, сконструированный мной еще в Горошках, позволял смену орудийной оси без полного разбора. Система шлицевого захвата работала идеально. Навык моего времени сработал в теле Довлатова. Чудеса, да и только!
Орудие качнулось и выпрямилось. Наводчик перехватил ручку.
— Заряжай!
Первый выстрел пробил французскую линию: БА-ААХ!
Второй осадил батарею с противоположного берега. Я обернулся: офицер, тот, что еще минуту назад держался за обожженную руку, смотрел на меня с каким-то благоговением.
— Кто вы?..
— Никто, — отозвался я. — Адъютант. Работяга.
Вскочил в седло. Конь понес вперед, к мосту, где отступала рота пехотинцев. Они сдерживали атаку мужественно, но теряли позиции. Я подскакал к капитану, крикнув сквозь дым:
— Здесь будет точка прорыва! Нужно укрепить правый фланг. У вас есть хоть что-то?
— Только то, что в телеге. Пять мин и три фальконета.
— Хватит.
Сделали заслон, поставили фальконеты так, чтобы их не было видно сразу. Я поджег фитиль, и первый же снаряд сорвал наступление. Французы откатились. Правда, на миг.
После залпа трех пушек пришлось протереть глаза. Гарь с копотью мешали видеть состояние боя.
Когда вернулся к Кутузову, вечер уже опускался на долину. В низинах застыл дым, как туман над прудами. Легкий иней покрывал обозы, убитых не успевали убирать, но никто не сетовал, поскольку это было лишь началом. Михаил Илларионович стоял у карты, разложенной прямо на санях. Он посмотрел на меня, как смотрят на человека, вернувшегося с того света.
— Живой, голубчик! Значит, прав был я, а не судьба.
— Нас спасла топография, — ответил я. — И немного… инженерной дерзости.
Он усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. Где-то в глубине его взгляда читалось: это всего лишь отсрочка. Француз давил. Александр был не готов. А мы, как щепка между жерновами, могли лишь исполнять желания всесильных, но бездарных правителей.
Подошел Буксгевден. Быстро обменялись короткими фразами. Я поймал их смысл. Из штаба левого крыла поступили известия о подозрительной активности. Кто-то проникал в расположение штабов, будто бы под видом австрийцев. Сперва думали, местные, ищущие еду. Но кое-что не сходилось.
— Это не крестьяне, — сказал я. — Они знали, куда идти. Знали, когда. А один из таких… следит за мной.
Буксгевден нахмурился, ничего не поняв. Кутузов посмотрел долгим взглядом зрячего глаза.
— Иван Ильич, — обратился он. — Пусть к нему приставят охрану из числа казаков Дохтурова. Тихо. Без пыли. Мы не отдадим Довлатова французам, даже если он им более ценен, чем вся батарея. Помилуй бог! Уже и враг прознал о тебе, голубчик наш, инженер. Так скоро и Бонапартий узнает, что в русских рядах тайком создает свои изобретения какой-то адъютант Кутузова. Вот будет потеха, господа! Охрану моему помощнику!
Иван Ильич кивнул.
— Уже сделано. Два человека. Один будет из моих гренадеров.
Я вздохнул. Это было неприятно. Я не любил охрану. Но понимал, что теперь это необходимо. Если Аракчеев утратил возможность следить, то у французов возник соблазн воплотить ее в жизнь. А что? Если неприятель уже прознал о моих способностях, относящихся не к их времени, запросто могут взять где-нибудь в плен. Расставить ловушки, напасть из засады. Много ли надо в пылу боя? Потому и мелькает все время этот шпион. Приказом государя Аракчеев отстал, зато появился новый лазутчик. И кто из них хуже — черт его знает.
А когда вернулся под парусиновый полог в землянке рядом со штабным обозом, то почувствовал, как снаружи кто-то дежурит. Поскрипывал снег, иногда кашляли. Собаки не лаяли, только пламя горело где-то вдалеке, а рядом шепот одного из казаков:
— Не знаешь, Петро, кто он таков? Говорят, охфицер секретный, а сам с железом возится…
— Может, сам черт, — ответил второй, тоже шепотом. — Но наш черт. Не хранцузский, это уж точно.
Глава 8
К вечеру накануне боя весь лагерь гудел. Кто-то точил штык, кто-то допивал вино, кто-то писал матери, словно чувствовал, что письмо все равно не дойдет. Австрийцы ходили по биваку с надменными лицами, как будто уже вырезали на медалях: «За победу при Аустерлице». Я шел вдоль телег и слушал, как снег хрустит под ногами. Один из моих охранников, солдат с лицом булыжника, спросил:
— Спать будете в палатке, господин адъютант?
— Не знаю, — сказал я. — Возможно, вообще не буду.
В темноте, у обозов, я вдруг почувствовал взгляд. Нет — не просто взгляд, а выученную привычку смотреть, не выдавая себя. Где-то среди черных силуэтов, в массе живых теней, стоял тот, кто знал, где я сейчас нахожусь.
— Хранцуз, — прошептал второй охранник. — Думаю, их разведка уже внутри нас, вашбродие.
Я кивнул. Француз, а может и австриец, переметнувшийся к Бонапарту. А может, кто-то, кто умеет переодеваться и менять лагеря, как перчатки. Но он смотрел не на Кутузова, не на Долгорукова. Только на меня.
Вернулся к костру. Кутузов сидел, кутаясь в шинель, глядя в пламя. Словно бы молчал с ним, как с равным.
— Завтра они начнут на рассвете, — сказал он. — План у них написан, как по нотам.
— Но музыка может быть фальшивой, ваше сиятельство, — ответил я.
Он кивнул. Не усмехнулся, не одобрил, просто кивнул, глядя в огонь. В эту ночь никто не спал. Даже Бог, если он обитает на облаке. Туман был густой, как молоко, и не собирался рассеиваться. Утро второго декабря встретило нас не фанфарами, а удушливой белизной, как будто сама природа отказывалась быть свидетелем того, что грядет.
— Штаб у Ольмюца уже не отвечает, а вестовые перехватываются французами, — передал гонец, запыхавшийся, в обледенелой шапке. — Дохтуров просит подтверждения: начинать ли наступление на правом фланге?
