Оседлав коня, я поскакал к позициям, проверяя работу гаубиц, которые приказал собрать еще по пути из Горошек. Их собирали по моим чертежам. Это были легкие повозки с поворотными тумбами, которые позволяли вести стрельбу по навесной траектории на короткой дистанции. Имелись даже заряды со свинцовой картечью, устроенные в гильзах, — нечто среднее между артиллерийской картечью и мортирной миной. На изготовление я потратил последние недели в дороге, а монтировал их уже в Браунау, не зная, успею ли. Вроде, успел. А первый раз я применил их как раз на высотах. Там рота подполковника Сиверса попала под удар французских кирасир. Мы не успевали подтянуть пушкарей, вот тогда я и отдал приказ:
— Наводить! По моей команде!
Орудие сдернули с воза прямо в канаву, уперли в бруствер. Французы скакали стеной, в полных латах, как на параде. Я дал команду:
— Огонь!
Залп вырвал воздух из легких: БА-ААММ! Серый дым окутал орудийный расчет. Послышались крики, ржание, тяжелое падение тел. Кавалерия рассыпалась. Один из французов, держа руку на животе, упал с коня прямо под ноги нашему пехотинцу. Тот добил его прикладом. Шрапнель, рассыпанная по фронту, проредила атаку, заставив ее утихнуть на время.
Солдаты кричали:
— Ура!
— Багратион с нами!
— За Кутузова!
— За Россию-матушку!
Государя императора никто почему-то не вспомнил. Оно и понятно. Бездарность его приказов бесила не только солдат, но и высший ранг офицеров, включая моего хозяина. Но Михаил Илларионович продолжал подчиняться, как подчинялся когда-то Екатерине с Павлом, хотя уже было ясно: союзники просчитались. Французский удар по левому флангу был ловушкой. Главные силы Наполеона врубились в центр — в том самом месте, где шла дорога от Праценских высот к деревне Бельковице. Оттуда, из тумана, выплывали колонны французской гвардии, как черные волны. Генерал Ланн давил на Лихтенштейна, а сам Наполеон повел гренадеров прямо по центру, по засыпанной инеем равнине. Мне было видно в бинокль их маневры по флангам. Скоро мы уже не сдерживали, а отступали. Я видел, как пятятся наши колонны, как рвется строевой барабан, как падают знаменосцы, не передававшие стяг дальше по цепочке. Все смешалось: артиллерия, кавалерия, пехота, все лезли друг на друга, пытаясь уйти к северу. Единственным утешением было, что мои орудия еще работали, а я не отходил от расчетов. Отбили четыре атаки на деревню. Каждую под гром, свист и запах пороха, от которого к утру уже мутилось в голове. Один раз я, схватив чужую шпагу, сам бросился на гренадера, который прорвался к лафету. Потом…
А что потом? Потом был опять провал в памяти. Сбой программы или перезагрузка, черт его знает. Как оказался рядом с хозяином, хоть убей, не помню. Очевидно, в пылу боя, под очумелый грохот разрывов, вскочил на коня, и тот, покинув ряды Багратиона, вынес меня к флангу Кутузова.
Когда сбой программы вернулся назад, Михаил Илларионович стоял недалеко. Приходя в себя, я как раз увидел в эту секунду, когда его сбило с ног. БАЦ! — и протащило по земле. Пуля распорола кожаную перчатку на правой руке. Поднялся, отряхиваясь. Вытер кровь о полость мундира и продолжил отдавать приказы, будто ничего не произошло.
— У вас кровь, Михайло Ларионыч! — подскочил я. Денщик Прохор уже был тут как тут, всовывая хозяину полотенце и бурча что-то недовольно под нос.
— Пустяки, Гришенька, — отмахнулся командующий. — Право слово, царапина. Вот сейчас Прошка перевяжет, шельмец, а потом и продолжим. Помилуй бог, сколько наших солдат гибнет без чести! Государь наш неопытный повинен в их смерти.
— Тихо, барин! — цыкнул Прохор под гул канонады. — Эти аракчеевцы, они здеся повсюду, чтоб им в душу! Прослышат твою ругань царю, вмиг обуздают.
— Вот и ты туда же, холоп! — шутканул хозяин. — Кто меня слышит в этом разгроме?
А разгром действительно был. Французы на левом фланге стояли стеной. Полками. Конные артиллеристы, выстроенные дугой, обтекали наши колонны. За ними шла гвардия. Все шевелилось, но беззвучно, как в огромном театре, где актеры разучивают последний акт трагедии. Кутузов выпрямился, откинул полушубок.
— Скачи, Гриша, назад. Доложи Багратиону, чтобы держал фланг до последнего. С богом!
Оседлав снова коня, я поскакал вниз, через низину, где слышались раскаты орудий, перестрелки и крики. Французские стрелки пытались зайти к Тельницу, но были отброшены. Над нами с конем летали огненные ядра. Пуля прошла мимо уха, как будто кто-то плеснул кипятком, обжигая. Багратиона держал карту в перебинтованной руке. Шальная пуля царапнула так же, как и командующего.
— Опять этот Вейротер со своими театральными маневрами. Мы же здесь не на репетиции, мать их. Передай, Григорий, Кутузову, что удержим, сколько сможем. Но если центр не встанет, то нас скоро сомнут.
Я вернулся, неся эту весть, и увидел, что Кутузов не удивился. Только прикрыл глаза рукой, будто от неожиданно яркого солнца. А солнце действительно выходило. Прямо из-за холма. Яркое, ослепительное, холодное — как сталь клинка.
Солнце Аустерлица.
* * *
К полудню армия стала отходить на восток. Мы потеряли все, кроме чести. Багратион прикрывал отступление. Солнце пробивалось сквозь клочья дыма и освещало поле, усеянное телами. Я стоял возле одного из орудий, его колеса были разбиты, расчет почти весь мертв. Только один юнец, тот, который все время обращался: «дядя», остался лежать без сознания. Я присел рядом, обвязал ему рану. Кутузов подошел. Он был с запекшейся щекой, измученный, но живой. Глянул на пушки, на юношу. Потом снова на измененный мною лафет.
— Твоя штуковина?
— Моя.
Перевел взгляд с меня на юнца. Тяжело оперся на палку:
— Значит, будем жить. Ты сегодня спас не роту, Григорий, ты спас целый фланг.
И направился к штабным офицерам.
Я впервые почувствовал, что могу изменить ход боя. Могу спасти. И теперь не отступлю, даже из-за этого чертова «эффекта бабочки». Будь что будет. Сейчас размышлять некогда. Спас жизни нескольких тысяч людей, значит, недаром живу в теле Довлатова. Остальное можно домыслить уже после Аустерлица.
— Поручик! — оборвал кто-то мои мысли. — Вас зовет полковник Резвой.
Глава 9
Конь быстро донес меня туда и обратно. У полковника какие-то неумельцы никак не могли наладить мой разработанный угломер. Пришлось показать. А потом поскакал назад, в гущу событий. Дохтуров бился на левом крыле, Багратион в лоб столкнулся с Даву. Справа наседал Сульт со своими уланами. Я стоял у одного из орудий, когда слева рванул взрыв. Тележка с боеприпасами взлетела в воздух, развалившись, будто игрушечная. Тяжелые лафеты хрустнули, как стекла. Один солдат, с закатанным рукавом, метнулся к дыму и исчез, сраженный. Только обрывки шинели и клок пара.
Кутузов не моргнул. Он сидел на лошади, сцепив руки на передней луке. Время от времени говорил одно-два слова, и те разносились по цепочке офицеров. Его спокойствие держало фронт, даже когда земля под ногами дрожала от батарей.
— Они берут центр, — сказал он, повернувшись ко мне. — Где твоя штуковина, адъютант? Самое время.
Я развернулся и дал знак капитану канониров, задействовать мою установку — систему роликов, усиленных плеч и блоков, которые мы закрепили еще утром на обрыве. С ее помощью мы могли менять позиции пушек в одиночку, почти без лошадей, с минимальной командой. Пока французы прорывались, мы сумели выкатить батарею, которую уже считали потерянной.
Сам навел одну из пушек. Наводчик был ранен, и никто не хотел лезть вперед. Встал на колени, сжав рычаги, вывел ствол, крикнув:
— Огонь!
Грохот. Зарево. Звон в ушах. В просвете между клубами дыма я увидел, как французская колонна дрогнула. Один офицер в белой форме упал навзничь, раскинув руки в нелепой позе. Пехота позади замялась, цепь разорвалась. Рядом послышался крик:
— Пехота! Они обходят нас через лес!
Это были те самые, что заняли берег у реки Литавы. Вынырнули, как тени, из-за фланга, как черт из табакерки. Австрийцы, стоявшие там, побежали. Я видел, как целая рота просто бросила ружья и бежала к возвышенности, срываясь, падая, вопя. Кавалерист с саблей пытался остановить поток, но его затоптали.
