— Молодец, Григорий Николаевич! Ты не только чертить умеешь, а еще и людей спасаешь от ада. Подозреваю, ты стоишь целого батальона. Не меньше.
Я стоял в дыму, с ногами по колено в жижи, и впервые за день позволил себе сесть прямо на землю. На стороне неприятеля французы как раз праздновали годовщину коронации Наполеона, а к ней теперь добавилось и великое сияющее солнце Аустерлица. Это была самая настоящая бойня. Результат для наших войск был плачевным.
* * *
К ночи нас оттеснили к западному склону. Мороз сковал землю. Местами падали хлопья снега, превращаясь в грязную кашу на разъезженных тропах. Солдаты молчали. Кто-то рыдал. Кутузов сидел, прислонившись к раненому жеребцу. Лицо было в крови. Рикошетом мелкого осколка рассекло скулу. Глаз заплыл, но он был жив, и даже хрипло отдавал распоряжения.
— Где Буксгевден? — хрипел он. — Кто держит правый фланг?
— Бежал, ваше сиятельство. Его карета ушла еще до полудня. С обозом, — ответил какой-то полковник.
— Предатель… — Кутузов закрыл единственный глаз.
Я видел, как люди из штаба Долгорукова и Аракчеева пробивались к тылам, неся серебряные чайники, шкатулки, даже фарфоровые сервизы в подушках. Один генерал вывез двух собак и рояль. Другой отправлял жен офицеров в маскарадных платьях. В развороченные взрывами кареты грузили ковры, посуду, всякую утварь, непотребную в военных походах.
— Где Вейротер? — спросил кто-то.
— Его карета ушла за обозом.
А те, кто остался — тот же Дохтуров, обугленный, в порванной шинели — выводил солдат из котла, держал арьергард, прикрывал отступление. Люди, утопая, ломали лед Литавы, цепляясь за друг друга. Кто-то тонул в промоинах. Французы стреляли по ним с холма, как по уткам.
Позади наступали на пятки Мюрат с Бернадотом, громили остатки нашей кавалерии. Сульт, ударив из Тельницкого оврага, перерезал путь к перелескам. Все шло по часам, как на маневрах. Александр стоял при дороге, бледный, и ни разу не посмотрел на поле боя. К вечеру он исчез.
Мы отступили, почти вслепую. Один батальон заблудился. Второй рассыпался в лесах. Я вел раненого капрала под руку, не зная, перевязал ли кто-то Кутузову рану? Следит ли Прохор за нашим хозяином? Где Иван Ильич с его гренадерами? Мысли были одни: мы проиграли не из-за храбрости врага, а из-за глупости своих начальников. Ни фронта, ни тыла — все смешалось в растоптанную колею, куда вливались обозы, санитары, остатки пехоты, артиллерийские фургоны и плачущие мальчишки-барабанщики. Подламывая ноги, кони падали от усталости. Пушки, брошенные в кювет, застревали в глине.
— Господи… — шептал Багратион, глядя, как по колено в ледяной воде идут гренадеры. — Это же не армия. Это крестный хождение по мукам.
Наконец я снова увидел хозяина. Кутузов сидел на бревне у полуразрушенной мельницы. С губ стекала засохшая кровь, глаз опух. Ярость, сдержанная и ледяная, горела в нем не на шутку.
— Я ведь говорил, — прошептал он. — Я говорил еще в Вене: нельзя нам начинать первыми. Силы не те. Мудрость не та. И Вейротера нельзя было слушать. А кто слушал меня?
Он ударил костылем по гнилой доске и рухнул на плащ.
— Долгоруков, Аракчеев, и этот самонадеянный Александр. Им бы в театр играть, а не войска водить на сражения.
— Ваше сиятельство, с холмов только что спустился гонец… — доложил второй адъютант. — От Платова письмо. Он был у Брюнна, с казаками. Прошел рейдом в тыл французов, перехватил несколько повозок.
Кутузов махнул рукой, я распечатал.
«Глубокоуважаемый Михаил Илларионович, да будет с вами Бог и Россия! Мы уцелели. Потери невелики. Взяли двух французов с чертежами и еще одну повозку, где нашли бронзовые трубы неведомого назначения. Ваш верный слуга, Платов»
Что-то смутно знакомое зашевелилось у меня в груди. Не иначе, это было про мои образцы. Видимо, что-то из телег все же попало в руки противника.
Багратион, подойдя к нам, глухо сказал:
— А государь? Где он?
Кутузов помолчал.
— Ушел. Пропал. Сказали, уехал с Венценосным Германцем. И оставил нас, — он посмотрел на меня, на Ивана Ильича. — Запомните, господа. Он нас оставил.
Последняя фраза была произнесена с ударением.
— Больше я за него головы не положу, — тихо, но решительно сказал Иван Ильич. — Пусть сам решает, как ему быть царем.
Мы сидели в гнилой тишине, которую нарушал лишь лай собак да кашель из лазарета. Кто-то у костра молился, кто-то искал ложку. Время от времени раздавался стон раненых. Где-то всхрапывали уставшие лошади. Женский коллектив из числа маркитанток превратился в походный лазарет.
И вот тогда Кутузов тихо произнес:
— Все! Теперь будет все по-другому. Если он думает, что может править без разума, то пусть правит. А мы еще посмотрим, кто кого переживет.
* * *
Последствия для меня, да и для всей истории в целом, были очевидны. Поражение при Аустерлице больно отозвалось в столицах. Петербург и Москва были избалованы победами Румянцева, Суворова и других русских гениев, а тут сразу такой умопомрачительный разгром!
В кулуарах двора все обвиняли молодых министров, что они довели армию до такого унижения. Народ ругал австрийских союзников. Петербургские сапожники и портные в трактирах и пивных лезли в драку с такими же ремесленниками-иностранцами с Васильевского острова за то, что они предали русских в бою. Все это я узнал потом, уже после разгромленной битвы. Поговаривали, что несколько чучел Долгорукова и Аракчеева сожгли под мостами. Самого Александра старались поносить в полшепота, озираясь по сторонам.
— Эть ты, барин, как о государе-то слух пускаешь. Не пужаешься, что завтра в тайной канцелярии тебя на дыбу подвесят?
— А ты меня не стращай. Слыхал, как они все бежали от Бонапартия? У меня зятек по Литаве в одних лаптях дошел с Дохтуровым.
— А те что, дяденька? — встревал в разговор в пивной какой-то малец. — Ну, те, хто с австрияками был?
— Полководцы наши, чтоли-ца?
— Ага. Полководцы.
— Сервизы свои хватали, а о солдатах-то и забыли. Вот, Кутузов-то наш, говорят, тот мог бы выиграть викторию. Но всякие долгоруковы не дали.
— А Дохтуров с Багратионом молодцы, — поддакивал кто-то.
Наполеон, которого еще вчера называли не иначе как «корсиканский выскочка», теперь, засияв победителем Аустерлица, нашел себе поклонников и особенно поклонниц: дамы стали носить шляпы «наполеон», а в тавернах появился коньяк под его названием.
Чтобы как-то сгладить горечь поражения, Александр щедро наградил участников Аустерлица орденами с медалями. Старые армейские служаки, чью грудь украшали очаковские, измаильские кресты, называли теперь награжденных «кавалерами поражения». А Дума постановила поднести орден Георгия первой степени самому главному виновнику «торжества», императору Александру, огласив: «Будучи преисполнены благоговения к великим подвигам, которыми монарх лично подавал пример войску супротив неприятеля».
Как известно из истории, Александр согласился принять Георгиевский крест, но самой последней, четвертой степени. По моим понятиям, этим шагом он вновь попытался сложить с себя ответственность за аустерлицкое поражение, заявив в Думе:
— Орден Георгия первой степени, господа, дается только за распоряжения начальственные, но я не командовал, а храброе войско свое привел на помощь своему союзнику.
Меньше других был, конечно, награжден Михаил Илларионович. Когда оба императора вместе со всеми своими вейротерами бежали без оглядки, Кутузов оставался на поле боя и принял командование. Он постарался спасти от окончательного уничтожения расстроенные полки, и сам был при этом ранен в левую бровь.
Александр всегда не любил Михаила Илларионовича, а теперь окончательно возненавидел его и всю вину за аустерлицкое поражение свалил на ни в чем не повинного главнокомандующего.
Самонадеянный правитель назначил моего хозяина на новый пост — генерал-губернатором в Киев.
