Я вскочил на коня и поскакал к Кутузову.
— Центр рушится! Они заходят с фланга!
Он закрыл глаза на миг, потом тихо сказал:
— Скачи к Багратиону. Скажи: держаться до последнего. Пусть не отступает ни шагу, даже если мы погибнем. С богом, голубчик!
— Есть!
И я полетел. Как мне потом рассказали, в этот момент рядом с командующим убило мужа его дочери Тизенгаузена. Отважный зять махал российским знаменем, поднимая бойцов в атаку, и пуля пробила ему висок. Я в это время скакал к Багратиону. Поля были залиты дымом. Сквозь гарь и вонь ружейного пороха различал тела живых, мертвых, раненых. Один австрийский офицер с криком «Merde!» лупил из мушкета в воздух, будто хотел подбить небо. Русская артиллерия била редко, но метко. А справа вдруг затрещали выстрелы — и ударила французская кавалерия. Вероятно, двинул свои силы Мюрат.
Я почти достиг холма, когда меня окружили. Шрапнель разрывала воздух, с фланга падали лошади, люди кричали, кто-то протягивал руку, кого-то тащили. Сквозь это месиво я выбрался к Багратиону, прокричав слово в слово то, что велел Михаил Илларионович.
— Примем смерть здесь, — только и сказал князь Петр Иванович. — Пусть они знают: у русских фланг не сдают.
Я едва выбрался из мясорубки. Конь хрипел, был ранен, но еще держался. На поле дым клубился тяжелыми слоями, порой казалось, что я в теле Довлатова плыву в горячем тумане. Слева кричали: «Кавалерия!», справа кто-то визжал от боли, но крик обрывался, и уже был не голос, а свист воздуха. Мои уши звенели от гула, глаза резало, рука была обожжена, а кожа на пальцах сдиралась, но я все же сжимал поводья, не осознавая, что делаю. Хотел вернуться к Кутузову, но наткнулся на группу пленных. Их гнали под охраной через низину. А чуть в стороне стоял опять мой надзиратель. Черт! Да он мне мерещится, что ли? Всегда в разных местах. Или их много, похожих?
— Стой! — закричал я часовому, что гнал пленных. — Вон тот. С шинелью без погон. Останови!
— Кого? Вон того, чтоли-ца?
— Да. Живо!
Часовой дернул француза за ворот, тот не сопротивлялся. Я подъехал вплотную.
— Кто ты?
— Просто пехотинец, — по-французски сказал он. — Я сдался.
— У тебя на руке порох. У сапог гарда от шпаги. Кто ты, черт тебя возьми?
Он не ответил. Я протянул руку и выхватил из его шинели маленький свернутый листок.
Формулы с чертежами. Мои. Вот те раз! — промелькнуло в мозгу. — Схемы, которые я показывал Прохору, Ивану Ильичу, Коновницыну, чертил на обрывках бумаги, когда объяснял механику катапульты-рычага. Не все чертежи, но достаточно. Этот тип их видел. Снял с телег. Или с трупа. Или еще как. По всем статьям выходило, он был не просто шпион от французов. Он был охотник за изобретениями.
Спрятав чертежи себе за отворот обшлага, велел охраннику:
— Этого не с остальными. Посадить под замок. Допрос проведу сам.
Позже, у разбитой кареты штаба, я рассказал Ивану Ильичу о встрече. Тот выслушал, размышляя о чем-то.
— Значит, и они поняли, что ты не просто адъютант, — пробормотал он. — Видимо, слух пошел, братец мой. Право слово, только Аракчеев учуял, а за Рейном уже все знают. Ладно. До конца боя ты со мной. Я за тебя теперь отвечаю перед государем.
— Они рвутся через пруд! — в этот миг крикнул всадник с оторванным рукавом. — Черт, они лезут прямо по льду!
Мы резко обернулись. На левом фланге слышался грохот, валил густой дым. Французские колонны пробивались сквозь мокрую слякоть по льду замерзшего пруда. Из пушек били почти в упор. Батареи союзников были брошены, солдаты бежали, сбрасывая ранцы, пробираясь к холмам, где уже стояли австрийцы, уронившие ружья.
Начиналось отступление. Иван Ильич моментально поскакал к своим гренадерам. Я рванул в ту сторону, пересек распаханное поле — и увидел своего давнего приятеля, капитана артиллерии, что держал батарею в бою под Шенграбеном. Того, с которым пили чай в Вене, обсуждали шпоры и гладкоствольные орудия. Мой товарищ, с кем ночами говорили о доме, о России, о смысле всей этой проклятой войны.
Он лежал на боку. Под ним растеклось темное пятно, расширяясь, как пролитая тушь.
Спрыгнул с коня, подбежал, схватил за плечо.
— Коля! Коля, ты как?
Он хрипел. Лицо побледнело, глаза заволокло мутной дымкой. Но улыбнулся, увидев меня.
— Живой, Гриша… Значит, и я еще не в аду.
— Молчи! Сейчас тебя заберут.
Огляделся. Как назло, ни одной санитарной повозки. Только растерянные солдаты, бегущие в тыл, да гром пушек с криками. Все рушилось, как треснувший лед на переправе Литавы. С холма орали: «Император здесь! Император требует подкрепления!» — но никто уже не слушал. Никто не знал, кто главный. А французы все мяли и мяли наши ряды. Подхватив друга под мышки, поволок его в сторону. Ноги волочились по грязи, оставляя кровавые полосы. Один из гвардейцев бросился мне на помощь.
— К доктору! Где доктор⁈ — кричал я.
— Там! За каретой! — ответил он, и мы потащили тело сквозь дым. На краю дороги, среди мертвецов и перевернутых телег, я передал Колю в руки медика. Тот посмотрел, покачал головой, хотел что-то сказать, но я уже не услышал. Во мне все кипело. Вернулся к коню, сел, выдернул саблю. Все внутри сжалось. Только безрассудное чувство мести вырывалось наружу.
* * *
И вот начался разгром.
Левый фланг союзников был отброшен, центр раздавлен, артиллерия либо захвачена, либо уничтожена. Французы разрезали ряды, как нож масло. Я увидел, как Буксгевден стоит у кареты, держа шпагу, растерянный, с каким-то бумажным лицом. За ним офицеры кричат, одергивают, подгоняют, но он их будто не слышит. Кутузов стоял в стороне, заложив руки за спину. Бросив поводья Прохору, я бросился к хозяину.
— Все, — прошептал он, когда я подбежал. — Битва проиграна. Теперь, Гриша, только отступать. Живыми бы выйти, помилуй бог. — Единственный глаз был наполнен слезой. Постаревший полководец в этот миг на моих глазах постарел еще больше. — Видит бог, я неповинен. Но государь поступил не по-христиански.
Сумерки уже стелились по полю, когда мы добирались до южной балки, у Цигельсдорфа. За мной тянулся отряд в семьдесят человек, и это было все, что осталось из пехоты из двух батальонов. Слева стреляли французы, слышался трубный сигнал: атака кавалерии. Арьергард отрезали. Мы снова в ловушке.
— Там болото, — сказал капитан Петров, вытирая кровь со щеки. — Через лес не пройдем. Засада.
Я взглянул на повозку, что таскал за собой с утра. Два есаула помогали мне переправлять ее то в одну, то в другую сторону, иногда вывозя из гущи сражения. Внутри простая конструкция, обшитая холстом, с парой зубчатых колес и рукояткой — механизм подъема, похожий на ворот. К нему я пристроил блок с лебедкой, чтобы можно было крепить и перетаскивать тяжести, даже целые телеги с ранеными. Новый тип ручной тяги, в котором использовался принцип шестеренчатого усилия. Я его показывал Багратиону, но тот только усмехнулся, не поняв значения.
Теперь как раз время применить.
— Строить! — крикнул я. — По двое к рычагам! Быстро!
Канониры соединили лебедку с оглоблями, зацепили карабины к фальшбортам. Механизм натянули, и он заскрипел, пошел. Повозка с ранеными начала скользить по грязи. Вторая сразу следом за первой. За ними пошли люди, держась за боковины. Два сапера укрепляли рельеф, кидая доски и обломки под колеса. Французы нас заметили, но потеряли пару минут на перегруппировку. Эти минуты мы выиграли.
— Еще толчок! Раз — два! Раз — два!
Колеса скрипели, но шли. Третью повозку мы вытащили из ямы уже на ручной тяге, и в этот момент по нам ударила батарея с противоположного склона. Один солдат рухнул. Я прикрыл голову, услышав, как сзади кто-то крикнул:
— Адъютанта прикрыть! Он вытаскивает нас всех!
Телеги с ранеными прорвались. Под мрачным небом, полным пепла и гари, когда мы добирались до бивака, навстречу вышел полковник Резвой. Посмотрел на меня — на мои руки, перепачканные грязью, на людей, которых я привел.
