Кутузов не ответил. Мне было видно со стороны, как он стоял, опершись обеими руками на трость. Глаз его смотрел в туман, будто пытался разглядеть сквозь него не позиции французов, а последствия всего сражения. Я стоял поодаль, рядом со своими телегами, с охраной. Уже не было соглядатаев Аракчеева, исчезнув по мановению указа государя. Но сегодня я чувствовал другое присутствие. Французы. Они были где-то рядом. Возможно, среди крестьян. Возможно, в форме раненого австрийца. Чего стоит лазутчику, владея русским языком, перевоплотиться в нашего солдата? Я чувствовал, как кто-то с интересом следит за моей походной повозкой, в которой лежали последние эскизы нового передвижного лафета.
— У тебя было ощущение, — спросил Иван Ильич тихо, на ухо, — что сегодня победа невозможна?
Он говорил как человек, у которого слишком много сражений за спиной, и каждое оставило занозу в душе.
— Нет, Иван Ильич, — пришлось соврать мне. — Просто есть ощущение, что мы не те, кто вершит судьбы тысяч солдат. Благодаря двум самонадеянным императорам, сегодня поляжет много людей.
Слева затрещал фальшивый сигнал трубы. То ли по ошибке, то ли от страха. Австрийские офицеры метались на конях, перегруппировывая дивизии, словно кто-то уже начал наступление. Движения происходили без приказа, без связи, без смысла. Мы стояли, ожидая французского удара, а на деле подставляли сами себя. Колонны с южного фланга уже начали выдвигаться и, как мне показалось, слишком рано. Слишком быстро. Буксгевден в горячке решил действовать.
Кутузов молчал.
— Где государь? — спросил я.
— У Пробсниц, с австрийцами, — ответил кто-то. — Он с Вейротером.
Вейротер. Проклятый картограф!
Подбежал юнкер с докладом:
— Французы на Праценских высотах не обнаружены, ваше благородие. Они ушли вниз, в долину.
А я мысленно отметил про себя: они не ушли. Просто их не видно. Они ждут, когда мы раскроемся, как раковина, чтобы ударить в самое мясо.
Михаил Илларионович, наконец, поднял глаза на горизонт. Руки подрагивали, то ли от холода, то ли от того чувства, которое давно уже съедало моего хозяина: всё идёт не так. Я видел — он знал это, он чувствовал нутром, как опытный полководец.
— Передайте князю Багратиону, чтобы не выдвигался без подтверждения, — сказал он негромко. — И к чертям Вейротера с его картами. Я не вижу фронта. Я вижу только туман.
Я двинулся к посыльному, но не сделал и трех шагов, как перед нами вырос силуэт — стройный, высокий, в обмундировании гвардейца. Снял шапку, поклонился.
— Его величество прибыл на позиции, — объявил он торжественно.
Кутузов не ответил. Лишь подтянул трость поближе и встал прямее. Голос у сразу стал другим — тяжелым, как мокрый камень:
— Ну что ж, помилуй бог. Теперь нас точно загонят в бой.
Вскоре мы увидели Александра. Он был возбужден, лицо пылало, даже слегка улыбался, словно не чувствовал той мрачной тяжести, что нависла над долиной. Рядом с ним держался Вейротер, размахивая руками, словно дирижировал невидимым оркестром.
— Мы начинаем наступление! — почти крикнул император. — Французы отступают с Праценских высот! Это наш шанс!
Кутузов что-то пробурчал, но больше не спорил. Я видел, как он покорился. Нет, не в бою, а просто сдался царской воле, приказу, неумолимой логике имперской молодости, в которой не было ни капли мудрости.
Колонны тронулись. Медленно, неуверенно, цепляя сапогами мокрую траву, вспарывая туман штыками. Наш левый фланг уже исчезал за холмами, растягиваясь как змея. Когда первые пушки были выдвинуты вперед, и в их лафетах уже колотилась вибрация грохота, который еще не начался, я снова почувствовал чей-то взгляд. Обернулся. Человек в серой шинели, будто бы артиллерист, стоял метрах в тридцати, ничем не выделяясь от остальных.
— Черт вас раздери! — крикнул я. — Кто вы такой?
Охрана, приставленная ко мне по приказу Ивана Ильича, уже окружила фургон. Один из егерей что-то шепнул старшему. Те молча двинулись к незнакомцу, но он повернулся и быстро ушел в сторону обозов. Там и затерялся в колоннах наступления.
— Это уже не Аракчеев, — сказал Иван Ильич, подойдя ко мне. — Те люди исчезли. Это другие.
Я кивнул.
— Французы. Они уже знают, кто я.
— Нам надо спешить. Держи разработки при себе. Сегодня могут погибнуть не только солдаты.
По земле стелился туман, белый, вязкий, как молоко. Лип к щекам, затягивал глаза, застревал между пальцами на холодных винтовках. Мы шли, хотя не знали, куда. Шли, потому что таков был приказ государя, а приказы, как принято в армии, не обсуждаются.
Первый залп ударил внезапно: БА-ААММ! — не со стороны, где его ждали, а сбоку, почти с тыла. Французы не ушли с Праценских высот. Напротив, они нас там ждали. Кто-то из младших офицеров крикнул, обозначая направление, и сразу началась давка. Тыловые части, поверившие в «победный марш», стали сбиваться в кучу, затрудняя проход батарей. Мои телеги, загруженные новыми зарядными станками и пробными лафетами, оказались в центре мутного вихря. Смятение перерастало в панику.
— Хранцуз на высотах, дядя! — кричал какой-то юный солдат более зрелому сослуживцу.
— Брысь, малец! Куды под ноги лезешь?
— Так сие велел батюшка Кутуз. Мы не лезем тут, дядя, а наступаем!
Я вскочил на облучок и закричал, как когда-то кричал на заводе в аварийный момент:
— Все вправо! Пушки по оси! Не стоять!
Рядом разорвался картечный снаряд. Слыша визг, я видел, как падают люди. Двое из наших сложились пополам как книжки, а один француз, выбежавший вперед с багнетом, ткнулся лицом в месиво грязи. Но движение продолжалось. Канониры, словно почуяв знакомую систему, начали действовать по отлаженному методу: тележки влево, пушки в линию. Ко мне подскочил новый ординарец Кутузова, в лице которого читался испуг:
— Князь Багратион просит поддержки! Сокольницкий ручей, правый фланг!
Не дожидаясь приказа, я оставил охрану и двинулся верхом. Мой кирасир, молодой казак из Черниговской губернии, придерживал поводья и что-то пел сквозь зуб, не то от страха, не то от решимости.
У Сокольниц было хуже, чем я ожидал. Французы не просто наступали. Они наваливались, как волна. Рота за ротой, полк за полком. Их пехота действовала слаженно, будто один организм, смыкая шеренги после каждой потери.
БА-ААХХ! БА-ААХХ! — рвались снаряды, скашивая цепь за цепью. На их месте сразу образовывались новые колонны.
Когда я добрался, Багратион стоял как памятник, на фоне артиллерийского грохота, в плаще, с саблей в руке. Увидел меня, улыбнулся:
— А вот и тот, кто фургоны железом наполнил! Пригодятся, милейший! Вон там, за оврагом артиллерия сдохла. Сделай что-нибудь, будь мил, Григорий!
Не думая, я снял со спутника-казака ранец, извлек чертеж, который возил в планшете. Там был новый «расцепной лафет», позволяющий быстро сменить ось орудия. Его можно было собрать из двух обозных телег. Показал канонирам, как это делается. Через десять минут первая пушка ударила по французам. И удар был слышен по всей долине.
Багратион обернулся:
— Вот это уже бой! Вот это ты славно сделал, Григорий. С меня, братец, чарка водки после сражения!
Эх, черт возьми! Как хотелось в эту минуту сказать бравому князю, что сражение выйдет разгромным для нас! Как хотелось крикнуть: «Не верьте императору, ваше сиятельство! Бейте не в центр, а по флангам! Наполеон знает все наши планы!»
Но, увы. Этого я сделать не мог. Пресловутый «эффект бабочки» продолжал ограждать меня от безумных поступков. Ударь сейчас Багратион по флангам французов, выиграв сражение, и тогда альтернативный виток истории повернет в совершенно иное русло. Такой исход я не мог позволить себе. Кто знает, чем потом обернется для всей эволюции Земли наша победа. Будет ли Гагарин в космосе? Высадятся ли американцы на Луну? Полетят ли зонды на Марс?
Между тем, пока в голове проносились подобные мысли, французы начали с южного фланга, ударив на наше левое крыло, словно точно знали, что там слабее. Против Даву вышел Багратион, храбро, с огнем в глазах, с отборными полками. Против Сульта Дохтуров. Против Бернадота Милорадович. По всей линии заклубился дым, затрещали ружья, загрохотала канонада. Стало ясно, что Наполеон заманил нас в ловушку. Не знаю, что там творилось в штабе Александра, но здесь Багратион не давал себя взять в кольцо.
