* * *
Утром Кутузов смотрел в окно, держа в руке крепкий чай в серебряной кружке. Прохор подглядывал за хозяином из предбанника, готовый сразу исполнить любую просьбу. Бурчал что-то под нос. Михаил Илларионович молчал, как часто делал это в последние недели. В городе тянуло миазмами промокшего навоза, сжигаемого дворниками. На душе было так же муторно. Я стоял в углу, перебирая бумаги с донесениями, отчеты о продовольствии, рапорты местного ополчения.
— Гриша, голубчик, — произнес он, не оборачиваясь. — К тебе вчера приходили?
Я медлил.
— Приходили, — ответил я наконец. — Не представился. Привез мой чертеж. Один из тех, что мы передали Багратиону.
Как будто это его не удивило.
— Они думают, что мы здесь сдохнем без них, — сказал он, ставя чашку на подоконник. Прохор тут же смахнул ее в таз с водой. — Думают, что можно купить. Переманить. Вынуть душу, да вложить в карету, обитую бархатом, с лошадиным гербом на дверце.
Подошел ко мне. Оглядел зрячим глазом.
— Я был при дворе, братец мой. Много лет. Видел всех. Их манеру глотать чужие идеи и выдавать за свои. Их страх перед настоящим умом. Потому они и тянутся к тебе. Знаешь, почему? Потому что боятся. Ты им непонятен. А значит, опасен.
Тронул за плечо:
— Я не стану тебя держать силой. Но если уйдешь, то больше не вернешься. Они не отпустят. Они умеют делать золотую клетку, а ты уже из нее не вылетишь.
Усмехнулся безрадостно:
— Но ты умный. Сам решишь.
И ушел в соседнюю комнату, оставив меня одного. Футляр так и лежал на столе со вчерашнего вечера. У меня еще было время подумать.
Под сумерки приехал курьер. Грязный, с мокрыми бумагами в руках. В основном все губернатору. Три пакета передал отдельно. Они были от Платова: один Кутузову, второй Ивану Ильичу, третий мне. Письмо было с характерным угловатым почерком:
'Григорий Николаевич, господин поручик!
Привет тебе из горячих степей, где даже лошади потеют раньше всадника. Пишу тебе с бугра под Таганрогом — тут укрепляем казачьи редуты. Шайки турецкие мелькают за горизонтом. Весело, словом.
Писали мне, что ты в Киеве, как перст Божий — тихо и чинно. Но не верю. Ты не создан для тишины. Если дух твой рвется в поля, то приезжай, сразу встречу чин по чину. Покажу тебе, как сабля в степи звенит по-иному, чем перо при дворе.
Твой Платов'.
Я рассмеялся. И, впервые за многие недели, почувствовал, как тяжесть на груди стала легче.
За чаем показал письмо хозяину. Он лукаво подмигнул зрячим глазом. Не его ли трудом стало известно казачьему генералу, что мне нужно сменить обстановку? Там бы, под защитой его батальонов, со мной не искали бы встречи таинственные агенты.
— Не хочешь поехать к Матвею Ивановичу? — спросил Иван Ильич, отхлебывая из блюдца чай.
— Не хочу, — решение мое было окончательным. — Завтра оставлю тому незнакомцу записку, где он указал. А там будь что будет. Но вас здесь не брошу. Мое место рядом с хозяином.
Оба вздохнули, очевидно, ожидая подобного ответа.
— Ну что ж… — повеселел немного Кутузов. — Тогда и напишем Матвею Ивановичу, что ты пока решил повременить. А там время покажет.
Утром мне предстояло отнести записку в условленное место. Я набросал текст, обмакивая перо в чернильницу. Иван Ильич одобрил, успокоив, что утром вместе отправимся на площадь, где он будет присматривать за мной издалека. Текст записки был подготовлен:
'Господину, чье имя не названо.
Благодарю за внимание к моей скромной персоне. Предложение, переданное через доверенного, я принял к сведению. Чертеж, возвещенный как доказательство моего таланта, действительно принадлежал мне, и приятно осознавать, что мои труды не затерялись без пользы.
Однако должен с почтением отклонить приглашение.
Служба при господине генерал-губернаторе удовлетворяет меня вполне, а нынешняя обстановка, в том числе климатическая и политическая, располагает к уединенной работе, далекой от куртуазных соблазнов и кабинетных стратегий.
Уверен, что в столице талантов, угодных высокому вкусу, хватает и без моего участия. А тех, кто следит за мной из ближнего и дальнего зарубежья, прошу передать: я все еще на стороне своей армии.
Искренне преданный,
Г. Д.
Киев, март 1806 года'.
Иван Ильич проверил, хмыкнул, улыбнулся:
— А может и узнаем, что за крупная рыба тобой интересуется.
— Куда уж крупнее, как не Аракчеев. Причем, второй раз.
— Об императоре не думал?
— Государь не посылал бы тайных гонцов, чего ему скрывать? И от кого? От себя самого?
— Ты прав. Но кто может быть выше фаворита и государя сейчас?
— Мало ли при дворе высоких чинов, Иван Ильич? Заполучив меня в качестве изобретателя, этот невидимка мог бы стать вторым фаворитом при царе, обогнав Аракчеева.
— Умный ты, Гриша, — хмыкнул вторично старший друг. — Все никак не могу раскусить, из каких таких сновидений или пророчеств ты черпаешь свои чертежи?
Эх, черт возьми! А как хотелось бы ему сейчас излить свою душу, что я совсем не Довлатов, что совсем не адъютант, а лишь телесная его оболочка. Что сам я из грядущего времени, и все разработки мои как раз оттуда, из моего прежнего мира, где я работал на заводе мастером-станочником. Где осталась жена и дочурка. Где…
Впрочем, все равно не поймет. Герберт Уэллс напишет «Машину времени» спустя несколько десятков лет, и лишь тогда первые читатели хоть как-то будут представлять, что же такое это перемещение во времени, и с чем его едят. А сейчас народ еще прозябает в дремучем незнании: даже такие, как Иван Ильич или Кутузов.
Утром я вышел налегке. День был сер, улицы — в снежной каше, и все в городе казалось либо серым, либо промокшим. Киев будто дышал сквозь мокрый шарф. Прохор ворчал за спиной, провожая взглядом:
— Чего это ты с утра, как на свиданьице, а? Может, и правда где-то дама заждалась?
Я редко видел Прохора в таком благодушном настроении, поэтому чуть не разразился хохотом. Но, прежде всего нужно было отправить послание. Под шинелью, в левом внутреннем кармане, хранился тонкий лист плотной бумаги, свернутый вдвое и перевязанный черной ниткой. Условленная точка находилась на Контрактовой площади, в кофейне, что угрюмо стояла меж двух лавок с сукном. Место многолюдное, но не слишком, особенно в такую погоду. Кирпич у входа, тот, что третий справа от косяка, выглядел ничем не примечательно, но я нащупал его быстро. Пальцы замерзли, однако справились. Кирпич поддавался, как и было сказано. По уговору, где-то напротив по улице, должен бы смешаться с людьми Иван Ильич, наблюдая за положением дел.
Обернувшись, я не увидел ничего необычного. Ни подозрительных лиц, ни наблюдателей. Но, закончив и прикрыв кирпич обратно, все же почувствовал на себе чей-то взгляд. Медленно выпрямился, сделав вид, будто нюхаю воздух. Повернул голову. На углу, под темным козырьком булочной, стоял человек в плаще. Вроде не прятался, но и не подходил. Просто смотрел. Ветер шевелил его полы, и мокрый воротник, кажется, облепил лицо, но я узнал его: тот самый, с футляром, из питерской канцелярии без имени. Шляпа была та же. Цилиндрическая, непромокаемая, с отливом. Он не сделал ни шага навстречу. Только едва заметно кивнул, давая понять, что увидел. А я просто повернулся и пошел прочь, чувствуя, как за спиной медленно тухнет его взгляд. Он не последовал за мной. Больше я его не видел. Ни в Киеве. Ни на фронтах. Ни в донесениях. Будто испарился. Лишь много позже я встречу его вновь — в другом месте, в другой тени, в тот час, когда вся игра уже будет близка к своему последнему ходу. Но это будет еще впереди. Сейчас я об этом, по понятным причинам, не знал.
Когда вернулся домой, там, на подоконнике, все еще стояла серебряная кружка с чаем, остывшим до горечи. Михаил Илларионович листал донесения с видом охотника, потерявшего лес. Иван Ильич что-то чертил на листе, делая вид, что не видел меня, а на самом деле возвратился сразу, как исчез незнакомец, пока я еще бродил в раздумьях по площади. Возможно, как раз сейчас он проверял мою ночную оптическую трубку. Прохор, не вытерев рук, мыл ботфорты хозяина, бормоча под нос ругательства, в которых все равно слышалась забота.
