– Я?! – изумилась я, вытаскивая пальцы из его холодных мокрых ладоней. – Да что вы?
– Его Высочество очень переживал из-за вашей пропажи, и я был вынужден сказать ему правду, – пояснил Онтарио, спокойно ответив на мой разъяренный взгляд. – Думаю, король и королева Неверии обрадуются, когда узнают, какой подвиг вы совершили ради их сына.
– Ах… – от такой наглости все слова из моей головы куда-то исчезли и не вернулись бы еще долго, если бы Гари не пробормотал:
– Мы просим сострадания, Ваше Высочество! Разве мы плохо с вами обращались? На вас нет ни единой царапины, вы сыты и полны сил. Будьте милосердны к нам, спасите от смертной казни!
В синих глазах Онтарио зажглось яростное пламя, а его ладонь так сжалась на рукояти кинжала, торчащего из-за пояса, что я невольно встала между ним и висельниками, к которым виселица придвинулась вплотную.
– Вашу судьбу будет решать мой отец, – проговорила я, – но могу обещать, что все совершенное вами будет передано ему без искажений. Возможно, вы войдете в историю, как и желали.
– Принцесса слишком милосердна по отношению к вам! – рявкнул Онтарио, и ярость вновь взвилась в его глазах. – Я бросил бы вас здесь, на растерзание диким зверям, но вы должны предстать перед судом, чтобы неверийская сторона была полностью удовлетворена.
Гари отвернулся.
– Мы отправляемся обратно сейчас же, – тоном, не терпящим возражений, заявил младший Ананакс.
Егерь, не говоря ни слова, ушел, но вскоре вернулся, ведя в поводу пятерых коней, одним из которых был Зверь, а двое ранее принадлежали разбойникам.
– Лошадки! – по-детски обрадовался Стич. – Мне не терпится оказаться в Самыйсоксе.
Я покосилась на него и едва не поинтересовалась, что же такого интересного там ждет? Но промолчала, поскольку знала ответ.
– А где ваш камзол, Ваше Высочество? – вдруг поинтересовался Онтарио, а меня как громом поразило: ведь в кармане камзола я спрятала волшебный камень!
– Он остался в камере, да? – вмешалась я, и когда Стич кивнул, бросилась в башню, крича на ходу: – Я сейчас принесу!
Смисса заинтересованно проводила меня взглядом.
– Не вздумайте бежать, – донеслось сзади, – я все равно найду вас.
– Вот ведь репей… – пробормотала я, влетая в дверной проем.
Камзол нашелся в углу нашей тюремной камеры. Он лежал свернутый, видимо, Стич подкладывал его под голову, когда спал.
Переложив артефакт из кармана обратно в голенище сапога, я обыскала вещи разбойников и вернула драгоценности, которые у меня отобрали, в том числе золотой ключик от шкатулки. И только после этого кинула прощальный взгляд на помещение, в котором мы с принцем провели несколько самых захватывающих дней в жизни. Нас так и не связало чувство, но вины неверийца в этом не было.
– Вы не хотите уезжать? – послышался голос Онтарио. Он стоял в коридоре, наблюдая за мной. – Но здесь вы были пленницей!
Я бросила тоскливый взгляд на окно камеры, послужившее мне пропуском в мир, полный чудес, и нехотя призналась:
– Здесь я была куда более свободна, чем в Самыйсоксе, и уже тем более в Тессе… Вам никогда этого не понять!
– Похоже, вы влюбились в Норрофинд так же, как и я, – улыбнулся Онтарио, и мне захотелось улыбнуться в ответ.
– Вы знаете о Норрофинде? – изумилась я.
– Конечно, ведь я усердно учился в Неверии и много читал, – пожал плечами он. – С тех пор, как норры покинули свою страну, никому нет дела до несметных богатств, сокрытых в ее недрах.
– Вы думаете только о богатствах! – неожиданно разозлилась я. – А надо думать о красоте и величии этих земель!
– Их красотой я восхищен, покорен и пронзен в самое сердце, – без тени усмешки ответил Онтарио. – Если бы мне не нужно было возвращать домой одну взбалмошную принцессу, я бы непременно задержался.
– Можете не возвращать ее домой, – промурлыкала я, проглотив упоминание о взбалмошности. – Пусть она идет на все четыре стороны, зачем вам такая головная боль?
Младший Ананакс засмеялся и погрозил мне пальцем.
– Нет-нет, Ваше Высочество, мы это уже обсуждали. А теперь нам пора… Мне снова взять вас на руки?
– Я сама! – возмутилась я, и пошла мимо него с высоко поднятой головой.
* * *
Пока наш маленький кортеж двигался прочь от развалин замка, я оглядывалась так часто, что Онтарио не выдержал и предложил мне сесть в седле задом наперед. Я не удостоила его ответом, хотя идея мне понравилась. Не знаю, увижу ли я еще каменного исполина в глуши лесов, но то, что здесь произошло – запомню навсегда. Отныне и навеки это место связано для меня с существом с оранжевыми глазами, могучими крыльями и мелодичным именем Валентайн!
Обернувшись в последний раз, я едва не вскрикнула от удивления. Возможно, виной тому был горячий воздух, поднимавшийся от нагревшихся под полуденным солнцем камней, но мне показалось, что я увидела высокую и худую фигуру, стоящую на самом высоком сохранившемся зубце стены. Фигуру в цветастом халате и с посохом волшебника!
Когда я, зажмурившись, потрясла головой, и открыла глаза – видение исчезло, как и полагается мороку.
Надо признать, обратно мы ехали с куда меньшей скоростью, чем сюда. И хотя Его Высочество постоянно спрашивал младшего Ананакса, когда же мы приедем, тот отделывался ничего не значащими словами, а сам продолжал наслаждаться поездкой, как ни в чем не бывало. Незаметно наблюдая за ним, я видела, что он именно наслаждается. Иногда он прикрывал веки, и тогда его ноздри раздувались, как у дикого зверя, чувствующего неведомые человеку запахи, а на пухлых губах играла улыбка, которую мне хотелось… смять поцелуями. Моя сущность разделилась на половинки. Одна хотела огреть Онтарио чем-нибудь тяжелым по голове и сбежать. А другая – рассказать о том, что случилось в Норрофинде. Мне казалось, он, как никто, поймет меня.
Подобное раздвоение личности давалось тяжело, поэтому большую часть пути я молчала или отвечала односложно, смотрела по сторонам, играла с Кошкой, бросая ей птичек, которых она приносила мне уже дохлыми.
Как оказалось, припасы у Онтарио и егеря подходили к концу. Поэтому они по очереди уходили охотиться и всегда возвращались с добычей. Такой вкусной, приготовленной Симмонсом, дичи, я не ела даже во дворце, и через пару дней пути уже начала сомневаться, что у меня теперь получилось бы вылезти в окно нашей со Стичем камеры.
Принц, в отличие от меня, прибывал в прекрасном настроении. Щебетал, как птичка, разбавляя тишину, царящую между мной и Онтарио. Неверийца восхищали прекрасные виды за каждым поворотом пути, ароматный лесной воздух, еда, вода… мое мужество, наконец. Теперь мне и его хотелось огреть чем-нибудь, и чем дальше, тем сильнее.
На привале, когда Онтарио ушел на охоту, а с нами остался егерь, которого больше интересовали привязанные к дереву разбойники, чем беседа, я не выдержала и призналась принцу, что бежала в другую сторону от Кармодона и вовсе не собиралась звать на помощь младшего Ананакса.
Пораженный Стич выслушал рассказ о том, как меня нашел Онтарио, и после долгого молчания спросил:
– Альви, ты так сильно страшишься замужества, что готова сгинуть в горах, но не выходить за… меня?
– Мне казалось, ты это уже понял, – горько усмехнулась я. – Я не люблю тебя и никогда не полюблю, Стич. А, как недавно выяснилось, брак без любви для меня не существует. Неожиданно, да?
– Неожиданно, – согласился он, и у меня на душе стало легче – в его голосе снова зазвучали вдумчивые нотки, которые я оценила в период совместного тюремного заключения. – Но ты полна неожиданностей, Альви, и это прекрасно!
– Да? – удивилась я. – А меня всегда считали чудовищем.
Стич засмеялся. А потом вдруг совершенно серьезно произнес:
– Хочешь, я дам слово, что не женюсь на тебе?
Я посмотрела на него, открыв рот, и пролепетала:
– Но… как же… международные отношения?
– Мы что-нибудь придумаем, – легкомысленно отмахнулся принц и встал: – Принцесса Альвина Кармодонская, – торжественно сказал он, – я даю слово чести, что не женюсь на тебе!
