— Артём... — шёпот становится громче, ближе.
Он сжимает телефон, другой рукой — медальон. Металл горячий, как кровь.
— Сигнал пошёл! — кричит Кира. — Давление падает!
— Не может быть... — он едва дышит. — Это не...
— Что не?!
Но Артём уже не слышит — звуки утекают, расползаются по краям сознания, будто кто-то медленно выкручивает ручку громкости мира. Сердце бьётся не в груди, а где-то в висках, гулко, неровно, и каждый удар будто делает воздух гуще.
Зрение мутнеет. Всё вокруг растягивается, как старая плёнка, пропитанная химикатами — расплывчатые силуэты, зелёные блики, дрожащие контуры. Мир медленно тянется в сторону, и границы вещей начинают плавиться, как в перегретом объективе.
Последнее, что он видит — зелёный свет, застывший в зрачках Киры. Они кажутся пустыми, как линзы прибора, направленного не на него, а через него. А потом — отражение. На экране телефона. Его лицо. Но не сегодняшнее. Старше. Морщины у глаз, осунувшиеся щёки, чужой, уставший взгляд, который смотрит прямо в него — и будто знает больше, чем он сам.
Он не успевает вдохнуть. Воздух густой, как сироп. Колени подгибаются, и тело обрушивается вниз, словно кто-то выдернул изнутри невидимую опору.
Инструменты звенят — тонко, отчаянно, будто жалуются. Лампы над столом вспыхивают в последний раз — тускло, рывком, и тут же гаснут, оставляя после себя только след света на сетчатке.
В тишине остаётся лишь шипение ИВЛ, безразличгое, мерное, и запах антисептика — тот же, как всегда сухой, стерильный и без памяти.
Глава 2: Пробуждение на Фонтанке
Снег медленно просачивается сквозь тонкую ткань больничного халата, будто проверяет на прочность не только материю, но и самого Артёма. Кожа на спине отзывается ледяными уколами — не больно, а скорее странно — как будто кто-то долго щёлкает по нервам холодной ложкой.
Артём вдруг выныривает из мутного полусна. Мир будто промыт тёплой водой, но оставлен сушиться в тени: свет вязнет под потолком, не проникает ни в тело, ни в мысли, и всё вокруг кажется не по-настоящему: стерильное, но в то же время какое-то запущенное. Он лежит, широко распахнув глаза, не сразу понимая, где находится. Над ним возвышается каменная пасть сфинкса — странный, совершенно неуместный монумент с облепленной снегом головой, словно огромная урна для чужих мыслей, оставленных в сугробе. Серое небо нависает низко, тяжело, как крышка советского рояля, запертого на складе — чужая вещь, ни к месту, ни ко времени, но тяжелая до абсурда.
Дышать трудно: воздух скрипит, вылетает изо рта белым, плотным паром. Пальцы с трудом слушаются — они уже не твои, они деревянные, покрытые льдом. Чтобы согреться, Артём механически сжимает кулак, но вместо тепла — колючая боль. Всё чужое, всё не так. Он медленно садится, машинально оглаживает грудь ладонью: ткань халата — слишком тонкая, бейдж висит набок, буква «А» почти стёрта, как извинение. Штаны мнутся, ноги в лёгких кроссовках зябнут, будто кто-то забыл их в морозилке.
Вокруг разливается снежное белое поле, прерывистое, будто кто-то вырезал куски зимы и вставил их наугад. Замёрзшая река блестит, покрытая коркой льда, над ней стелется сизый пар. По набережной бредут редкие фигуры в потёртых шинелях и длинных пальто — лица в воротниках, шаги вдавлены в снег так, что кажется: они могут просто взять и провалиться сквозь лёд, не обернувшись.
«Что за чёрт... Где свет? Где операционная?», — мысли скачут, перескакивают одна на другую.
Артём судорожно шарит по карманам — кожа на пальцах почти не чувствует ткань, будто ощупывает не свою одежду, а чужую оболочку. В левом кармане — гладкая поверхность, холодная, как льдинка. Смартфон. Он цепляет его ногтем, выдёргивает на свет — экран глухо, по-зимнему чёрный, отражает мутный силуэт его лица, словно крошечная витрина для мыслей, которые не решаются выйти наружу. Артём жмёт кнопку — никакого толка. Ни вспышки, ни вибрации, только мёртвый пластик в руке. Он наклоняет телефон к глазам, на мгновение кажется, что внутри таится хрупкое, настоящее тепло, будто кто-то только что держал этот смартфон, спрятав ладонь за пазухой.
В правом кармане обнаруживается медальон. Старая привычка — держать его рядом, как талисман или якорь. Сжимает в кулаке: металл шершавый, потёртый, с насечками времени. Легко приоткрывает крышку — на шарнире поскрипывает тонкая петля. Внутри — крохотная фотография, пожелтевшая, будто пропитана дождём старых лет. Женщина, лет тридцати, волосы уложены волной, взгляд устремлён в камеру — глаза упрямые, губы едва тронуты полуулыбкой. Платье тёмное, строгое, вырез глубокий, но скромный — как будто эта строгость защитная, а не модная. Лицо… почти как у бабушки, но моложе, ещё до войны. Или после, в короткой полосе редкого счастья между чужими бедами.
Снег слепит глаза, но Артём не отрывает взгляда от портрета, в котором будто спрятано всё его прошлое и что-то ещё — ускользающее, неуловимое, почти настоящее.
— Извините… — хриплый голос, дрожащий от холода. — Простите… где я?
Прохожий, мужчина с мешком на плече, оборачивается. Лицо усталое, в сетке морщин, на голове ушанка. Он смотрит долго, недоверчиво.
— Чего? — голос резкий, будто щёлкнули по стеклу. Мужчина морщится, глядя на Артёма исподлобья, в его взгляде больше раздражения, чем сочувствия. — Что, парень, с перепоя, что ли?
Слова повисают в воздухе, как снежинки, только холоднее. Артём сглатывает, чувствуя, как горло сужается до тонкой нитки.
— Нет… я… — он захлёбывается, ощущая ком в груди, еле поднимается с колен, снег прилипает к штанам. — Я не понимаю, где… это Питер?
— Питер… — Мужчина усмехается, уголки губ криво ползут вверх. — Ленинград, товарищ. — Он будто специально смакует это слово, отпуская его с тяжестью, чтобы наверняка дошло. — А ты кто будешь?
Сердце у Артёма ухает в грудь — тяжёлый, вязкий звук, будто по нему стукнули пустым ведром. В ушах звенит: Ленинград. Не Питер, не Санкт-Петербург — Ленинград. Мир сжимается до одной точки: мокрые перчатки, колючий снег, чужие лица, которые вдруг кажутся абсолютно реальными.
На секунду внутри поднимается смех — нервный, вырывающийся откуда-то из глубины живота, но он гаснет, даже не дойдя до губ. Вместо этого — пустота.
— Простите, я, кажется, ударился… — Артём пытается сложить из слов нечто убедительное, но выходит скомкано, голос сипит.
— Это видно, — прохожий бросает взгляд на его халат, лицо меняется: сначала насмешка, потом странная насторожённость. — Вон, посмотри на себя… В чём это ты, а? Из цирка сбежал?
Артём машинально отступает назад — пятки утопают в рыхлом снегу, под подошвами скользко, будто весь город наклонён к реке. В лицо ударяет поток запахов: плотный дым с углями, копоть, что-то кислое, щекочущее в носу — и сырой, ледяной воздух, наполненный снегом. Кажется, он может различить даже старый, усталый запах промасленного асфальта, впитавшего слишком много зимних бед.
Газовые фонари дрожат вдоль улицы, над ними пляшет оранжевое, нервное пламя — ветер бросает тени на стены, разбивает свет на клочки. Каждый фонарь будто мигает в такт чьему-то далёкому сердцу. Вдалеке, за белыми силуэтами деревьев, вдруг звонко взвизгивает трамвай: деревянные колёса с глухим, хрустким скрипом поворачивают за угол, и этот звук разрезает пространство — слишком резкий, чужой, словно из другого века. Артём на секунду замирает, ловя себя на том, что не узнаёт этот город, даже если тот называется знакомо.
«Это невозможно. Сон. Кома. Галлюцинация. Постреанимационный синдром…», — в голове крутится цепочка диагнозов, как мантра, которую проговариваешь на автомате, когда не хватает воздуха.
Он пытается дышать ровно, но от холода кожа натягивается, будто стала тоньше, чем папиросная бумага.
Из-за угла выныривает женская фигура — платок туго завязан под подбородком, в руках небольшой узелок, движения быстрые, напряжённые. Она смотрит на Артёма исподлобья, взгляд режет его, как ледяной сквозняк, и тут же — быстрый крест, выдох, и шаги ускоряются, будто он заразен или не от мира сего.
