Он смотрит на медальон, выхватывая его взглядом, будто чувствует, что там спрятано что-то важное.
— Это личное, — глухо бросает Артём, сжимая в кулаке. Ладонь влажная, металл тёплый, словно защищает.
— Личное потом объяснишь. Давай сюда, — голос становится жёстче, движение рукой резкое, нетерпеливое.
— Нет, — упрямо отрезает Артём, едва дышит, будто воздух стал гуще.
— Что — нет? — милиционер резко подаётся вперёд, снег трещит под сапогом.
— Не отдам, — губы дрожат, но взгляд твердеет, даже самому страшно, что он не может отпустить.
— Я сказал, давай сюда! — почти выкрикивает милиционер, рука тянется к медальону.
Артём инстинктивно отшатывается, шаг — и плечо вырывается из хватки. Снег сыпется с шинели, звук мгновенно уходит в сторону, толпа начинает гудеть, раздувается, как облако воробьёв: кто-то кричит, кто-то хохочет, а кто-то пятится назад, словно боится, что сейчас случится что-то непоправимое.
— Он сопротивляется! — чей-то голос в толпе резко, будто плетью по спине.
— Вяжи его!
— Шпион, я же говорил! — ещё кто-то поддакивает, злобно, с облегчением, будто давно ждал такого зрелища.
Милиционер рывком хватает Артёма за воротник, сугробы хрустят под ногами. Артём, сжав зубы, резко толкает его плечом, милиционер оступается, с трудом удерживается на ногах. В этот момент смартфон выскальзывает из руки, летит в снег, коротко блестит на лету и вдруг — вспышка. Ярко-зелёный свет мгновение отражается от сугроба, рассеиваясь по лицам. Люди ахают, как в цирке на огненном номере.
— Видали?! Светится! — визгливо орёт парень в ватнике, глаза вылезают из орбит. — Вот тебе и прибор!
— Что это за чертовщина?! — срывается кто-то, в голосе уже не только страх, но и злость, почти паника.
Милиционер поднимает смартфон, пальцы дрожат, смотрит на Артёма, но в глазах у него уже не столько злость, сколько осторожность, почти суеверный ужас.
— Это что, говори быстро! Что это за штука?!
— Я… я не могу объяснить. Это не... — Артём пытается собраться, но слова рассыпаются, как сахар на ладони.
— Не можешь, значит, признаёшься?! — милиционер наступает ближе, сугробы под его сапогами истираются в лёд.
— Да ни в чём я не признаюсь! Это просто… — он захлёбывается, воздух вырывается урывками. — Просто... вещь. Из лаборатории.
Толпа зашумела, змеёй сжалась вокруг, кто-то бросил снежок, попал Артёму в плечо — снег рассыпался, мокрое пятно тут же вмерзло в халат. Рядом уже не люди — а сгусток страха, злости, неизвестности, и каждый жаждет, чтобы кто-то, наконец, сорвался первым.
— В лаборатории, ага! Немецкой, наверное! — выкрикивает кто-то из глубины толпы, и голос его звучит уже не как вопрос, а как обвинение.
— Вон у него и акцент, слышите?! — вторит другой, сжимая шапку в руках, будто готовясь метнуть в Артёма снежок вместо слова.
Милиционер шагнул ближе, не отрывая взгляда, коротко сунул смартфон себе в карман шинели, будто прячет вражеский трофей.
— Всё, хватит. Пойдёшь со мной, — голос стал ниже, твёрже, не оставляя ни одной лазейки.
— Я никуда с вами не пойду, — выдохнул Артём, чувствуя, как уходит тепло из кончиков пальцев.
— Ещё одно слово — и наручники, — в голосе хлёсткий металл.
— Да нет же, вы не понимаете! Я не... — Артём пытается в последний раз объяснить, но уже заранее знает, что никто не услышит.
— Тихо, сказал! — милиционер резко хватает его за руку, железной хваткой, от которой по коже разбегается волна страха.
С фонаря, дрожащего под ветром, сыпется крупный снег, жёлтый свет будто отступает, стекает по обледенелым стенам. На другом берегу канала, в самой середине чёрного силуэта моста, застывает фигура — длинный плащ, неподвижная, как будто вырезанная из самой ночи. Артём замечает её боковым зрением, и внутри всё сжимается.
«Он опять там. Смотрит».
— Что, бегаешь глазами? — усмехается милиционер, подтягивая его за рукав. — Помощников ищешь?
— Там… человек. На мосту, — хрипло выговаривает Артём, не сводя взгляда с фигуры.
— Где? — раздражённо спрашивает милиционер, чуть ослабляя хватку.
— Вон, посмотрите, — Артём кивает подбородком в сторону моста, вся надежда — в одном взгляде.
Милиционер, поморщившись, оборачивается — на секунду снег прикрывает мост пеленой, и там уже пусто. Тёмная арка, ветер и тени — ни единой живой души.
— Нет никого, — хмуро отзывается милиционер, его голос глухо отскакивает от пустого моста, где снег уже скрывает следы.
— Я видел! — Артём на мгновение забывает про всё, кроме этой тени, которая только что была — и исчезла, будто растворилась в темноте.
— Хватит, — с нажимом бросает милиционер, сильнее сжимая его локоть. — Идём.
Он толкает Артёма вперёд, через плотную стену толпы. Люди нехотя расступаются, но кто-то не удерживается — плюёт ему под ноги, оставляя на снегу серое пятно. Взгляды цепляются к нему, будто он что-то уронил, что уже не вернуть.
— Пускай разберутся, если не шпион, вернут, — бурчит мужчина в потертом полушубке, глаза в пол.
— А если шпион — пусть на Колыму, — резко вторит другой, словно желая поставить точку в этом обсуждении.
Артём идёт, ощущая под ногами рыхлый, скользкий снег, слышит, как он с хрустом уходит под сапогами, будто город выталкивает его из себя. Горло саднит, холод режет, словно осколок льда застрял где-то внутри. Он сжимает медальон так сильно, что ногти впиваются в кожу — ещё чуть, и металл прорежет ладонь.
«Если он откроет — всё. Если они найдут — я пропал», — мысль бьёт в виски, как набат, и от неё становится ещё холоднее.
Позади разносится приглушённый шёпот.
— Гляди, гляди, он и правда не наш. Вид у него... не советский, — слова тянутся за ним, как невидимая верёвка.
Милиционер толкает его дальше, в сторону переулка, где тени становятся гуще, а свет редеет. Газовый фонарь, мигнув, гаснет где-то позади, и над Фонтанкой накатывается настоящая, густая темнота — вязкая, с шорохами, будто город взял передышку, готовясь спрятать их обоих в своих лабиринтах.
Глава 3: Сердечный приступ и реанимация
Снег валил с неестественным упорством, лепясь к лицу и одежде так, будто город накрывали толстым ватным одеялом или медленно присыпали чем-то сыпучим и сухим, как мукой из огромной дырявой небесной мешковины. Всё пространство вокруг — тротуары, будки, ржавый забор стройки, фонари — мутнело в этой снежной мути, превращаясь в что-то рыхлое, рыхлое и бесплотное, словно выцветшая плёнка старого кино.
Артём с досадой возился с милиционером — тот ухватился за его потертый рукав, глядел исподлобья, упрямо не отпускал. В этот момент, словно кто-то незримый щёлкнул переключателем, из толпы — ломаного, скомканного людского пятна под жёлтым светом — донёсся сдавленный, резкий вскрик. У ватника — мужика лет пятидесяти, с лицом будто обрубленным и губами в сизых складках — перехватило дыхание. Он схватился за грудь, плечи ушли вперёд, ноги дрогнули и он, как мешок, завалился прямо на свежий, пушистый наст.
— Эй! — раздалось в стороне, нервно и сипло. — Ему плохо!
Толпа повела себя, как амёба: одни, словно по команде, попятились, другие — наоборот, подались ближе, ощупывая взглядами тело на снегу, шарахаясь от мокрых разводов.
— Что такое? — рявкнул милиционер, обернувшись, и на секунду отпустил рукав.
— Упал, — бросили из-за плеча, чуть глуше. — Сердце, похоже.
Артём на автомате выдернулся из хватки, ощущая, как в воздухе висит едкая тревога, тянет за горло чужим холодом.
— Назад, все! — с надрывом выкрикнул он, и голос вдруг зазвучал чужим, командным — режущим пространство, будто ножом. — Быстро, отойдите!
— Ты куда лезешь? — милиционер, скрипнув зубами, снова вцепился в него сзади. — Не трогай!
— Он умирает! — наотмашь, не глядя, оттолкнул Артём его руку, будто сбрасывал липкий комок с плеча. — Я врач!
На снегу лежал человек — тяжело, неестественно вывернув руку, с посиневшими губами, хрипящий, в груди почти не шевелилось дыхание. Грудная клетка вздрагивала едва заметно, будто у старой куклы, внутри которой что-то сломалось. Артём опустился рядом, снег тут же пробрался под колени, холодно и жёстко облепив мокрую ткань.
