Артём сжал губы, ссутулился, будто стал меньше ростом, тень от уличного фонаря дрожала на снегу рядом с ним.
— Я просто… — начал он, но сам себе не поверил, голос дрогнул, будто кусок фольги. — Сложно всё.
На снегу мужчина опять закашлялся, хрипло, с надрывом, грудная клетка вздрагивала под чужим пальто, как будто старая пружина под ржавым железом.
— Помогите… — глухо, на выдохе, будто последние силы ушли на это слово.
Артём опустился рядом, не замечая, как снег снова промочил колени, аккуратно поддержал голову. — Всё, спокойно. Дыши ровно. У тебя инфаркт. Понял?
Мужчина чуть повернул лицо, глаза мутные, непонимающие, в уголках ресниц снег.
— Ин… что? — прохрипел он, язык еле ворочается.
— Сердце, — тихо пояснил Артём, сдерживая дрожь, показал пальцем себе на грудь. — Нагрузка, холод. Двигаться нельзя. Понял?
Милиционер всё это время стоял чуть поодаль, не сводил взгляда. Хмурое лицо, подбородок выставлен упрямо, рука опять скользнула к кобуре, но неуверенно, скорее для храбрости.
— Это всё, конечно, красиво, — наконец выдохнул он, взгляд остался колючим, будто щупал Артёма насквозь. — Только вот… кто ты такой — так и не сказал.
— Потом, — коротко бросил Артём, и в голосе его сквозила усталость, словно эта ночь уже вытянула из него все слова до последнего.
— Не выйдет, — милиционер наклонился ближе, его тень легла поперёк сугроба, отрезая Артёму путь к бегству. — В двадцать четвёртое отделение поедем. Там расскажешь.
— Он не доживёт, — сухо сказал Артём, не глядя в сторону. — Нужна помощь сейчас.
Милиционер колебался, потом нехотя отступил, сапог скрипнул по насту. — Ладно. Но ты — со мной. Ни шагу в сторону, понял?
Толпа, только что плотная, сжимающая кольцом, медленно начала таять. Люди расходились, кутаясь в воротники, перешёптываясь, бросая тревожные взгляды то на Артёма, то на мужчину под пальто, то на мерцающий в снегу смартфон.
— Видали, как оживил?
— Колдун, не иначе, — прошептал кто-то, пряча глаза.
— А прибор этот… не иначе, заграничный.
Ветер становился всё острее, снежные хлопья били по щекам, несли в себе запах чужого города, дешёвого табака и зимней ночи. Артём сидел на корточках у мужчины, снова проверяя пульс — слабый, едва уловимый, но живой. Чужое пальто пропиталось влагой, снег хрустел под коленями. Рядом — милиционер, теперь ещё более настороженный, словно ждал, что всё сейчас снова изменится.
— Ты, — наконец заговорил он, хрипло, будто что-то сдерживая. — Если ты врач — тебе в больницу надо. Только там теперь решат, кто ты и откуда.
Артём медленно поднял голову, встречаясь взглядом с человеком в шинели, и в этом взгляде читалась усталость, тревога и, на миг, даже страх.
— А если скажу, что не поймут?
— Поймут, — тихо, сдавленно ответил милиционер и скользнул взглядом на чёрный экран в снегу, на то зелёное, нереальное мерцание. — Всё поймут.
В его голосе впервые звучало что-то другое, кроме подозрения, что-то тревожное и почти суеверное, как если бы в эту зиму вдруг прокралось нечто, чего здесь никогда не было.
Глава 4: Спасение Антоном
Толпа редела на глазах — люди, шепча проклятья и молитвы вперемешку, торопливо исчезали в темноте переулков, кто-то крестился так часто, что казалось, вот-вот собьёт себе плечо. Один мальчишка оглянулся на Артёма с опаской, будто тот мог вспыхнуть синим пламенем или исчезнуть в клубах пара, оставив после себя лишь иней на снегу. Мороз навалился с новой силой, ледяной, ломкий, словно вырезанный ножом по костяшкам пальцев — даже воздух хрустел, казалось, при вдохе. Артём стоял посреди этого двора в клубах пара, весь в инею, пальцы не гнулись, губы онемели, дыхание вырывалось коротко и мучительно. В груди всё ещё стучал адреналин, а в ушах шумела кровь — как в ночном поезде, когда между станциями совсем глухо.
Милиционер был всё так же рядом — статуя в шинели, взгляд исподлобья, будто не решаясь сделать шаг: то ли арестовывать, то ли отпускать, то ли просто ждать, когда эта снежная галлюцинация исчезнет сама собой.
И тут из рассыпающейся толпы выделился человек — высокий, в строгом тёмном пальто, фетровая шляпа, из-под полей которой не видно было бровей. Сумка под мышкой, настоящая докторская, кожаная, потертая. Лицо худое, острые скулы, губы сжаты, но в походке ни тени сомнения — идёт, как на вызов, между людьми, не замечая чужих взглядов.
— Так, так, — прозвучало громко, почти командно, голос сразу же прорезал морозный воздух. — Что тут у вас? Кто умирает?
— Уже никто, — буркнул кто-то из рабочих, отступая в сторону, смахнул с плеча чужую руку. — Вон этот, — ткнул подбородком на Артёма, — его вроде спас.
— Спас, говоришь? — незнакомец подошёл ближе, вглядываясь в лица, задержался на Артёме дольше, чем на остальных. — Кто врач? Вы?
Артём молчал, только взглянул на милиционера — мол, решай сам, я устал.
— Ну, не молчите, — интонация быстрая, раздражённая, как у того, кто привык получать ответы. — Я доктор Воронцов, больница имени Мечникова. Кто проводил реанимацию?
— Он, — без запинки ответил милиционер, указывая на Артёма, теперь уже с какой-то осторожной признательностью. — Говорит, врач. Только странный какой-то. Документов нет, прибор непонятный.
— Прибор? — Воронцов морщится, на лице появляется интерес, в глазах что-то внимательное, острое. — Что за прибор?
— Вон там, в снегу, — подал голос рабочий, жмурясь от света фонаря. — Смотри, блестит.
Антон — теперь ясно, что именно так его зовут — тут же нагнулся, поднял смартфон из сугроба. Стекло блестит зелёным светом, подсвечивая пальцы и рукав перчатки, снег мгновенно тает, оставляя мокрое пятно. Воронцов вертит устройство в руках, щурится, изучает, будто впервые видит такую вещь — что-то между азартом и недоверием скользит по лицу.
— Любопытно... — тихо, почти не разжимая губ, произнёс Воронцов, вертя смартфон в ладони. На стекле дрожит зелёный отсвет, бегает по его скулам, словно от чужого фонаря.
— Осторожно! — вырывается у Артёма, голос сорвался неожиданно громко, будто он вот-вот кинется вырывать прибор из рук.
Воронцов медленно поднимает глаза, пристально смотрит, взгляд у него острый, но не враждебный — живой, наблюдательный, будто сразу измеряет и Артёма, и ситуацию, и всех вокруг, кто ещё не ушёл.
— Ага, — говорит спокойно. — Значит, ваше?
— Моё, — коротко, с нажимом. И пальцы у Артёма едва заметно дрожат.
— И что это?
— Медицинский прибор, — выдыхает Артём, будто не придумал ничего лучше, хотя в голове пусто от холода и усталости. — Современный.
Милиционер только фыркает, у него на лице тень прежнего подозрения:
— Опять за своё. Современный, значит.
Антон Воронцов улыбается не до конца, чуть заметно, будто для себя, но глаза у него становятся жёстче. Голос понижен, слова сжаты, почти без эмоций, но напряжение чувствуется, как если бы по двору протянули тонкую проволоку.
— Современный, да? Понимаю. Только советую — не говорите это вслух. Здесь у нас… не любят всё новое без разрешения.
Артём морщит лоб, глаза сузились, губы побелели.
— Вы о чём?
— Потом объясню, — так же негромко, но уже чуть теплее. Антон, не меняя выражения лица, будто совершенно случайно, убирает смартфон в свой карман, медленно, плавно, словно так и должно быть. — Пусть у меня полежит. Так спокойнее будет.
— Эй, — Артём делает шаг вперёд, ощущая, как остатки сил сжимаются в кулаке. — Верните.
— Тише, — почти шёпотом, взгляд в сторону, не смотрит прямо в глаза, только бросает короткий взгляд через плечо на милиционера. — Хотите, чтобы его отобрали? Или вы думаете, этот товарищ, — кивает на милиционера, — просто так вас отпустит?
Милиционер нахмурился, уголки губ опущены, в глазах злость и неуверенность мешаются с чем-то новым — непонятным и опасным. Снег хрустит под сапогами, воздух густой, острый, пахнет железом и страхом, который пытаются не замечать.
