Артём сделал осторожный шаг, стараясь не наступить на мокрые тряпки, которыми здесь ловко замазывали дырявую реальность. Внутри всё сжималось, хотелось протереть глаза — настолько это было не похоже на больницу XXI века.
— Это… больница? — выдавил он глухо. — Господи…
— А что, у вас всё иначе? — Антон даже не оглянулся, в голосе слышался то ли смех, то ли горечь. — У нас — план, карточки, наряды. Главное — чтобы никто не умер до обхода.
Артём огляделся: тут нет кислородных баллонов, нет мониторов, нет даже элементарных резиновых перчаток — только затёртые до дыр простыни и старые банки, мутные, как вода в подвале. — Тут ни кислорода, ни аппаратов, ни даже перчаток, — сказал он почти себе, в голосе беспомощность. — Как вы вообще работаете?
— Руками, — просто бросил Антон. — Если повезёт — ещё и головой.
Сбоку кто-то закашлял — резко, с хрипом, будто в горле был комок мокрой тряпки. На узкой лавке сидел мужчина с перебинтованной рукой, лицо землистое, глаза впалые. Рядом — старушка в тёмном платке, сутулая, с морщинами, похожими на застывший воск, а у её колен — мальчик, лет десяти, белый, как мел, губы обветрены до синевы, дышит прерывисто.
У стола женщина в платке — лицо горячее, красное, глаза красные, — нависла над медсестрой, руки дрожат, губы пересохли:
— Товарищ сестра, ну посмотрите его, ну ради бога. У него жар, он горит весь…
— Сидите, — бросила медсестра не поднимая глаз, раздражение и усталость в каждом движении. — Все ждут. Ваш не хуже других.
— Он дышать уже не может! — почти вскрикнула женщина, прижимая мальчика к себе, а тот жалобно хрипел, маленькая ладонь вцепилась в край её платка, лицо уткнулось в шерсть.
В помещении повисла тяжёлая пауза, наполненная звуками чужого кашля, скрипа ручки, шороха бинтов и приглушённых рыданий.
Артём шагнул ближе, приглушённый свет лампы скользнул по его плечу, оставив на стене длинную, нечёткую тень.
— Дайте я посмотрю, — сказал он, и голос прозвучал твёрже, чем он сам ожидал.
Медсестра, наконец, подняла глаза от журнала, смахнула со лба волос, лицо усталое, с мелкими морщинками у рта.
— Вы кто такой? — спросила она, в голосе чувствовалась не то подозрительность, не то просто измождение.
— Врач, — коротко ответил Артём, и почему-то захотелось добавить: «В прошлой жизни». — Где здесь термометр?
— Там, на столе, — медсестра кивнула в угол, не выпуская ручку из пальцев. — Только аккуратно, а то сломаете, новых не дадут.
Он подошёл, взял старый, побитый временем ртутный градусник, встряхнул его — стекло тонко звякнуло в ладони, ртуть лениво сползла вниз. Потом наклонился к мальчику — тот сидел, втянув голову в плечи, губы синие, под глазами — тёмные круги, кожа как пергамент.
— Сколько держится температура? — спросил Артём у женщины.
— Третий день... — прошептала она, почти не отрываясь от сына. — А вчера уже начал бредить. Я думала, простыл, а теперь… не знаю…
Артём провёл пальцами по шее мальчика, почувствовал под кожей твёрдость, мышцы напряжённые, как стальная проволока. Лёгкое, едва заметное дрожание пробежало по его руке.
— Голова болит? — спросил он мягко.
Мальчик еле заметно кивнул, глаза затуманились.
— Шея болит, когда наклоняешь? — Артём чуть склонил голову в сторону, показывая жестом.
Мальчик снова кивнул, скривился, морщинки страдания прорезали лоб, губы сжались. Взгляд его стал блуждающим, испуганным. В комнате повисла тишина, только из коридора доносился далёкий, вязкий кашель, и шорохи бинтов.
— У него менингит, — тихо бросил Артём, слова резанули воздух, будто кусок стекла по старому столу. — Срочно нужна госпитализация, сейчас же.
— Менин… что? — переспросила медсестра, глаза сузились, голос стал ледяным. — Простудился он просто, у нас таких полгорода.
— Это не простуда! — срывается Артём, не выдерживая — слишком явно смерть стояла рядом, тут, в этом тесном, пропахшем бинтами помещении. — У него воспаление мозговых оболочек! Понимаете? Это смертельно — без антибиотиков погибнет!
— Анти… чего? — женщина в платке удивлённо подняла бровь, лицо её стало испуганным, но больше — растерянным.
— Пенициллина, — вырывается у Артёма автоматически, почти как молитва, и в ту же секунду он понимает, что сказал что-то лишнее. Слова повисают в воздухе, как сигнальная ракета.
Антон резко оборачивается, в глазах вспыхивает тревога:
— Что вы сказали?
— Ничего, — Артём отмахнулся, пытаясь заглушить собственную оплошность. — Я потом объясню.
Медсестра встаёт, щурится, вытирает руки о халат, голос становится твёрже.
— Вы, молодой человек, потише, — в её тоне появляется нечто знакомое, глухая угроза, привычная в этих стенах. — Тут свои порядки. Не хватало ещё, чтобы пациенты вам верили больше, чем нам.
Ребёнок застонал, слабое, тягучее дыхание сдавлено и прерывисто. Артём не выдержал — нащупал в кармане шприц, холодный металл кольнул пальцы, и в эту секунду время будто застыло. В приёмном покое стало ещё тише: где-то за стенкой кашляли, а здесь, в кругу тусклого света, начиналась своя битва — за жизнь, за доверие, за право делать хоть что-то вопреки местным порядкам.
— Что это у вас? — Антон напрягся, взгляд стал цепким, изучающим.
— Препарат, — Артём сжал пальцы вокруг шприца, будто защищая что-то очень хрупкое. — Современный антибиотик. Он может спасти мальчика.
— Покажите, — тихо, но настойчиво сказал Антон, делая шаг ближе.
Артём чуть отступил в полутень, пряча шприц за ладонью. — Не здесь, — коротко бросил он, скользя взглядом по углам.
В этот момент в углу комнаты что-то щёлкнуло — негромко, но резонировало в глухой тишине, как выстрел. Кто-то, почти сливаясь со стеной, закрыл блокнот — человек в сером костюме, незаметный, с бледным лицом и холодными глазами. Он стоял, не двигаясь, тень от его плеча вытягивалась до самой двери, и было неясно, смотрит ли он только на Артёма, или на всех сразу.
— Кто это? — шёпотом спросил Артём, почти не шевеля губами.
— Из горздрава, наверное, — так же тихо ответил Антон, но в интонации проскользнула нотка тревоги. — Или не только из него.
— Он за мной?
— Пока просто смотрит.
В эту минуту женщина с обветренным лицом судорожно схватила Артёма за рукав, пальцы у неё были тонкие, холодные, как у призрака:
— Вы же врач, помогите! Он умирает!
— Тише, — оборвал её Антон, глядя поверх очков на человека в тени. — Слышите? Тише!
— Да как же тише, он же ребёнок! — вскрикнула женщина, слёзы снова выступили у неё на глазах.
Артём бросил взгляд на мальчика: дыхание — хриплое, поверхностное, лоб блестит от жара, губы уже фиолетовые. Потом — на шприц в своей ладони: прозрачная жидкость подрагивала в стёклышке, как жидкое стекло, будто внутри этого маленького цилиндра вся его жизнь сейчас собрана в точку.
Вокруг сгустилась напряжённая, глухая тишина, наполненная чужими взглядами, шёпотом бинтов и тяжёлым воздухом приёмного покоя, где каждое действие могло стать роковым.
«Если я сейчас сделаю инъекцию — он выживет. Но этот тип в углу… он всё видит. Что потом?».
Антон приблизился вплотную, дыхание обжигало ухо:
— Уберите это. Немедленно. Вас за одну такую иглу расстреляют, даже не разбираясь.
— Но он умрёт! — отчаянно, шепотом, чтобы никто не услышал.
— У нас тут каждый день кто-то умирает, — Антон смотрел в сторону, будто видел за этими стенами целый город боли, к которой давно привык. — И мы — живём. Вы хотите остаться живым? Уберите.
Пальцы Артёма сжали шприц до побелевших костяшек. Всё внутри протестовало, но тело, как в полусне, подчинилось — он медленно спрятал шприц в карман, будто укрывал не лекарство, а последнее свидетельство своей вины.
— Ладно, — выдавил он из себя, ощущая горечь на языке. — Но если мальчик не доживёт до утра…
— Тогда вы сможете обвинить весь Советский Союз, — тихо сказал Антон, опуская глаза. — Только вряд ли вас к тому времени выпустят из этого здания.
