— Что вы шепчетесь? — голос милиционера прозвучал резко, как треск льда, ещё больше подчеркивая паузу.
— Обсуждаем состояние пациента, — Антон отвечает спокойно, даже не поднимая головы, будто это обычный медосмотр в поликлинике. — Кстати, его нужно срочно перевезти в больницу.
— Да как перевезти, уже вечер, саней нет, — встревает кто-то из толпы, старик с красным лицом, нюхает рукавицу, будто спасает от мороза.
— Ничего, я сам, — Антон коротко кивает двум мужчинам, вытягивает их взглядом из толпы, будто давно знал, кого выбрать. — Помогите поднять, аккуратнее только, не трясите.
Пока они осторожно поднимают мужчину с земли, Артём остаётся чуть в стороне, кутается в остатки тепла, глядит на всё это как со стороны, ощущая, как сугроб холода всё сильнее затягивает ноги. Он смотрит на Антона, и в голове крутится вопрос — кто он вообще такой, этот уверенный незнакомец?
— Вы... правда врач? — спрашивает Артём негромко, почти боясь услышать ответ.
— А вы — правда из этого времени? — Антон отвечает с чуть заметной усмешкой, уголок рта едва дернулся, глаза при этом не улыбаются.
— Что? — Артём будто оступился внутри себя. — О чём вы вообще?
Антон склонил голову, взгляд стал чуть теплее, но в нём уже появилась тень чего-то неуловимого.
— Потом. Не здесь.
Милиционер сделал шаг ближе, сапоги скрипнули по насту, и в этом звуке чувствовалась угроза.
— Подождите, я должен знать, куда вы его везёте.
— В Мечникова, — спокойно говорит Антон, даже не моргнув. — У меня там смена. И этого, — показывает на Артёма, — тоже возьму. Разберёмся с документами, не волнуйтесь.
— А если он шпион? — выкрик из толпы, голос сиплый, срывается, будто змея в траве.
— Тогда я сам первый сообщу куда следует, — коротко обрывает Антон, взгляд его стальной, ни капли сомнения. — Но пока он спас человеку жизнь, не мешайте.
Милиционер мнётся, словно что-то обдумывает, потом бурчит, отводя взгляд:
— Ладно. Только я приду туда позже. Проверю.
Снег скрипит, мужчины осторожно несут пострадавшего прочь. Над двором ещё держится мороз, но в воздухе уже дрожит ощущение перемены — как будто эта ночь станет началом чего-то другого.
— Конечно, приходите, — кивает Антон, голос у него ровный, почти обыденный, но по глазам видно — каждое слово выверено. — Мы всегда рады контролю.
Он мягко, но уверенно берёт Артёма за локоть, уводит прочь от места событий. В этом движении нет суеты, но и нет выбора — словно здесь, на этом снегу, все уже давно решено.
— Пойдёмте. Замёрзнете так, — негромко, почти заботливо.
Артём идёт рядом, ботинки скользят по промёрзшему асфальту, внутри всё ещё дрожит: то ли от холода, то ли от того, как быстро сдвинулось всё вокруг. Мимо проплывают редкие фигуры, ветер проносит по двору обрывки чужих слов, которые сразу растворяются в темноте.
— Почему вы помогли? — вырывается у Артёма, едва слышно, словно он спрашивает не у человека, а у этой ночи.
— Потому что вы явно не отсюда, — Антон отвечает так же тихо, не сбавляя шага. — Я видел, как вы работали. Так не делают наши. Ни один врач у нас не делает искусственное дыхание ртом в рот.
Артём на миг останавливается, смотрит на Воронцова иначе — в глазах удивление, тревога.
— Значит, вы тоже врач, — не то утверждение, не то вопрос.
— Да. И не дурак, — короткая, почти тёплая усмешка, скользнула по губам Антона, но тут же исчезла. — А теперь слушайте внимательно: не доставайте этот ваш прибор при людях. Никогда. И медальон тоже не показывайте.
Артём машинально сжимает карман, будто там что-то живое, требующее защиты.
— Откуда вы знаете про медальон?
— Видел, — спокойно, без угрозы. — У вас и у того мужчины одинаковые. Это странно.
— Я сам не понимаю, — Артём опускает взгляд, будто надеется найти ответ в грязном снегу под ногами.
— Не говорите никому, — Антон становится серьёзнее, сбавляет голос до шёпота. — Здесь у нас много ушей.
Они идут вдоль набережной, где фонари отражаются рваными лентами в чёрной воде. Вдалеке слышен шум трамвая, шаги отдаются глухо, как в пустом театре. Холод крепчает, и ночь становится ещё более чужой, непроглядной, как чёрная река между берегами — настоящего и того, что осталось где-то позади.
— Куда вы меня ведёте? — Артём наконец осмеливается нарушить молчание, голос у него едва слышен, будто растворяется в уличной каше света и льда.
— В больницу, — спокойно отвечает Антон. — Там поговорим. Потише, без публики и ушей, которые любят делать выводы.
Артём оборачивается, кивает назад, туда, где в сизой дымке фонарей застыли остатки чужой жизни: милиционер в шинели, обрывки толпы, следы на снегу.
— А этот… — тихо. — Он ведь придёт.
— Придёт, — без малейшей тревоги отвечает Антон. — Но когда он появится, вы уже не «чужак без документов», а «коллега, спасший человека». Формулировка — половина дела.
— И вы верите, что это прокатит?
— Нет, — Антон усмехается, лицо у него становится чуть старше, тень лёгкой усталости мелькает на скулах. — Но другого выхода у вас нет.
Они идут молча, снег почти перестал, под ногами только хрустит подмороженный наст. Воздух как стекло, колет щёки, небо сверху — рваное, свинцовое. Вот они выходят к мосту: Артём вдруг замирает, чуть отбежав вперёд, смотрит через канал — в отблеске фонарей на другом берегу виднеется тёмная фигура. Силуэт, до боли знакомый, стоит, будто вырезанный из ночи, не шелохнётся.
— Видите? — шепчет Артём, задыхаясь, показывает туда, через воду.
— Кого? — Антон чуть напрягается, глаза щурит, будто пытается разглядеть невидимое.
— Там, на другом берегу… — Артём подаётся вперёд, но тень уже исчезла, растворилась между столбами, оставив только пустой свет.
— Только что был… — бормочет Артём, холод проступает под кожей.
— Значит, вам лучше согреться. Пошли, — коротко, без лишних вопросов, Антон уже уходит вперёд, шаг становится чуть быстрее, будто он торопится уйти отсюда как можно скорее.
Артём следует за ним, ноги ватные, в голове всё спуталось — усталость, страх, вопросы.
«Он помог, но зачем?», — эта мысль не уходит, свербит под рёбрами, мешает дышать.
Холод подбирается выше, до самых бёдер, снег скрипит под подошвами, позади уже почти стихли чужие голоса — остался только свет фонарей, сгустки пара, сгорбленная фигура милиционера, что-то лихорадочно записывающего в свой блокнот. Впереди же вырастает громада больницы Мечникова — чёрный призрачный силуэт на белесом небе, чужой и манящий одновременно.
В кармане у Антона — его телефон. В голове у Артёма — тысяча несказанных вопросов и ни одного ответа.
Часть 2. Больница имени Мечникова. Глава 5: Шок от условий больницы
В приёмном покое пахло не просто болью, а чем-то вываренным, тягучим, как если бы страдания застарелые впитались в каждую доску, в штукатурку, в старую карболку, которой здесь явно поливали всё и всех. Воздух — тяжёлый, влажный, будто его никто не проветривал с самого открытия больницы. Артём замер у самого порога, словно перед входом в пещеру, где за каждым углом — тень, а за каждой тряпкой — эхо чьей-то муки.
Стены облупились, жёлто-грязные разводы тянулись от батарей до потолка, будто их выжгли временем. Крайние окна запотели, за ними ничего, кроме чёрных силуэтов веток, мутной, как в старой акварели, ночи. Деревянные столы с обитыми углами, сверху засохшие пятна, непонятно — кровь, йод, марганцовка или просто старость. Старые каталки, скрипящие на одном кривом колесе, оставляли за собой мокрые следы и ржавые тени на линолеуме.
Медсестра в халате, больше похожем на старую наволочку, шаркала карандашом по жёсткой бумаге, крупные буквы выгрызались в толстом, как телефонная книга, журнале. Плечи у неё были ссутулены, движения отточены до автоматизма, как у шахтёра в угольной пыли — ни эмоций, ни нервов.
— Ну, вот и добрались, — Антон хлопнул себя по плечу, сбивая снег, коротко улыбнулся Артёму, как будто тот пришёл в гости, а не в другое время, — Наш приёмный покой. Не ахти, но живём.
