Артём делает неловкий шаг вперёд, пытаясь окликнуть или просто не остаться в одиночестве, но поскальзывается, снег скользит под подошвой, и он падает на одно колено, руки уходят в сугроб. Костяшки пальцев саднит, зубы лязгают, холод вползает в плечи, как зверёк, затаившийся между лопатками. Он вскакивает, с трудом, — снег хрустит под ногами, в горле скапливается ржавый привкус страха, и всё вокруг — будто затянуто мутной плёнкой, где чужие тени мелькают, не оставляя следа.
— Господи…
Ветер приносит откуда-то звук шагов — не глухих, а лёгких, чётких, будто кто-то идёт босиком по холодному асфальту, но с достоинством, не спеша. Артём вскидывает голову — на мосту, в сизой снежной пелене, стоит фигура. Длинный тёмный плащ, плечи широкие, силуэт вытянутый, лицо уходит в тень — шляпа опущена до бровей, отбрасывает на шею густую чёрную дугу, в которой не видно ни глаз, ни рта. Секунда — и человек поворачивается, как будто почувствовал на себе взгляд. Плащ взмывает, едва касается сугроба. Фигура растворяется в переулке между облупленными домами, оставляя после себя не движение, а пустоту, как на снегу, когда следы заметает ветер.
— Эй! — Артём надрывается, голос выстреливает в пустоту, отскакивает от мокрых стен, уходит выше трамвайных проводов. — Подождите!
Но на мосту пусто. Никто даже не оборачивается. Прохожие разбегаются, будто его опасаются, обходят стороной по широкой дуге, некоторые прячут лица в воротники. Из толпы шипит приглушённый голос:
— Смотри, шпион какой-то…
— Вон, глянь, вон у него ботинки…
— Американец, что ли?
Слова — как ледяные иглы, вонзаются под кожу. Артём ощущает, как внутри что-то замирает, кровь густеет, будто обмерзает в жилах. Он судорожно достаёт медальон, раскрывает — взгляд цепляется за старую фотографию. Пальцы дрожат, серебро стынет в ладони, словно это не металл, а кусок снега.
«Если это и сон, то почему холод такой настоящий?», — мысль проносится сквозь гул голосов, не отпускает, будто он ещё может проснуться, но вместо этого мороз щиплет уши, ветка деревьев бьёт по лицу, и мир становится всё плотнее, тяжелее.
— Гражданин, — с хрипотцой раздаётся позади, будто кто-то специально выждал паузу, чтобы ударить голосом по затылку.
Артём резко оборачивается. Перед ним двое — оба в одинаковых серых шинелях, лица серые, затёкшие от холода. У одного — красная повязка на рукаве, пропитанная сыростью, буквы еле видны. Оба смотрят на него внимательно, без всякой доброты, будто сквозь призму толстого стекла.
— Документы, гражданин, — произносит милиционер, не повышая голоса. — Где ваши документы?
— У меня... — Артём запинается. — Я их... потерял.
— Потерял? — мужчина делает шаг ближе. — А одет-то вы во что? Это что за форма?
— Медицинская, — быстро говорит Артём. — Я врач.
— Врач? — Милиционер скептически хмыкает. — А почему не в халате, а в каком-то... — он дёргает за край синей ткани. — Что это за материал?
— Хлопок, синтетика... ну... ткань такая.
— Синтетика? Это что ещё за слово? — тот щурится. — Где работаете, товарищ «врач»?
— В... двадцать второй больнице.
— В какой двадцать второй? — Милиционер поднимает бровь. — У нас нет двадцать второй.
Толпа в двух шагах, словно проросла из снега — сапоги врастали в ледяную корку, лица замусолены, дыхание у всех дымит. Между ними глухой гул — голоса вязнут в морозе.
— Гляди, гляди, — басит первый, плечи в ватнике, лицо чёрное от копоти, будто не умывался неделю. — Шпион, небось.
— У него и вид какой-то... не наш, — подхватывает второй, пониже, прячет подбородок в воротник. — Не по-нашему говорит, не по-нашему смотрит.
— Да тихо вы, — не оборачиваясь, бросает милиционер. — Гражданин, руки из карманов.
Артём застывает, словно его воткнули в лёд, плечи слегка дрожат, будто ток проходит от затылка к локтям.
— Я просто… холодно, — выдыхает он, стараясь не смотреть ни на кого, только в щель между валенками и сугробом.
— Я сказал — из карманов, — на этот раз в голосе у милиционера появляется железо.
Артём медленно, чтобы не спугнуть, вытаскивает руки наружу. Правая ладонь разжимается — в ней медальон, поблёскивает серебряная поверхность, чуть тронутый морозом. Левая рука неловко дёргается, из кармана на секунду выглядывает тёмный уголок смартфона — странный прямоугольник в этом мире, будто вырезанный из будущего.
Милиционер замечает сразу — глаза у него мелькают остро, как у хищной птицы, почуявшей что-то необычное.
— А это что? — милиционер кивает подбородком на карман, взгляд уже цепкий, колючий.
— Это... прибор, — Артём сглатывает, ощущая, как по шее стекает ледяной пот.
— Какой ещё прибор? — голос будто стягивает петлю потуже.
— Медицинский, — выдавливает Артём, стараясь не смотреть в глаза, будто слова сами выходят изо рта.
— Покажи.
— Лучше не трогать, он... тонкий, легко сломать можно, — на секунду хочется выкинуть всё из карманов в сугроб и просто исчезнуть.
— Не юли, гражданин, — теперь в голосе сталь, будто лезвие. — Покажи.
Толпа расступается ближе, люди задыхаются в облаках пара, кто-то переступает с ноги на ногу, подрагивает.
— Да покажи ты уже, чего мямлишь! — выкрикивает кто-то из середины, голос нервный, нетерпеливый.
— А может, граната у него! — визгливо вбрасывает другой.
— Или фотоаппарат шпионский!
— Да какой фотоаппарат, — бурчит старик в овчине, — глянь, из больницы, поди, сбежал.
— А больницы нету, — резко обрывает сосед. — Всё выдумал.
Милиционер делает шаг вперёд, носком сапога вдавливая снег.
— Ещё раз говорю, достань.
Артём медлит — каждая секунда будто размазывается по воздуху, как масло по чёрствому хлебу. Потом медленно вытаскивает из кармана смартфон, держит его в руке, прикрывая ладонью экран, чтобы хотя бы на миг задержать в своей власти этот кусок чужого времени, будто подглядывающий за ними сквозь чёрное стекло.
— Это... инструмент. Я с ним работаю, — голос срывается, но он старается говорить ровно, будто это действительно банальная вещь, вроде градусника.
Милиционер не спешит, берёт смартфон в руку, крутит его, щурится. На морозе пальцы быстро краснеют, но любопытство сильнее холода.
— Хм. Никаких кнопок… Что это за чёрная стекляшка? — он приподнимает предмет к свету, смотрит на тёмный экран, будто ищет там ответ.
— Экран, — коротко отвечает Артём, не отрывая взгляда от своей вещи, ловя себя на абсурдном желании вырвать смартфон обратно.
— Какой ещё экран? — милиционер морщится, брови сдвигаются. — Это вообще что такое?
— Ну... отображает информацию, — слова вылетают как-то неуверенно, холод уже забирается под воротник, толпа поджимает со всех сторон.
— Ты меня за дурака держишь? — вдруг резко милиционер хватает его за рукав, рывок — и ткань больно впивается в кожу. — Где взял?
— Я сказал, это моё, — Артём отвечает сквозь зубы, не поддаваясь.
— Моё, моё… — тот хмыкает, брови уезжают вверх. — А откуда ты вообще вылез, «врач»?
Толпа теснится плотнее, лица становятся ближе, дыхание парит густо. Глаза горят — одни с жадным любопытством, другие с осторожностью, некоторые — просто злорадно, будто ждут зрелища, как на чужой беде. Ощущение, что воздух вокруг сгущается, становится вязким, тяжёлым, и уже не разберёшь, что холоднее — улица или взгляды.
— Может, заграничный? — доносится из толпы, голос молодой, настырный, будто человек ждал такого случая всю жизнь. — У них там всякие штуки есть.
— Заграничный шпион, сто пудов, — вторит другой, сипло, прячась за спину соседа. — Видел я в кино, у них именно такие коробочки. Сразу видно, не наш.
— Товарищ милиционер, забирайте его в отделение, пусть там разбираются, — выкрикивает женщина в пуховом платке, в её голосе дрожит злое удовольствие.
— Разберёмся, — спокойно отзывается милиционер, не выпуская Артёма из хватки. В его руке чужой смартфон — нелепый, непонятный предмет, а взгляд вдруг падает на цепочку. — И это, что за побрякушка у тебя?
