— Адептка Сол.
Ректор стоял под аркой. Без плаща, как выходил к воротам всякий раз в эту зиму. Айра ещё успела подумать, что к воротам он выходит чаще, чем полагается ректору, — а потом он подошёл к телеге и взял её за локоть.
Не сжал — взял, как берут вещь, которую уносят, чтобы не унесли. Пальцы легли поверх рукава, и Знак под рубахой отозвался на них теплом. Не на слова — на руку: этому он с осени научился сам, спрашивать её не стал.
— Слезайте.
— У Марги список.
— Список поедет. Вы — нет. — Он не понизил голоса. Тай стояла в двух шагах, Гурт сидел на облучке, и говорил он при них, как говорил бы при пустом дворе. — Осенью, на переписи, машина отозвалась на вас дважды: один раз на вас, второй на меня, хотя меня в зале не было. Нас двоих она слышит как одно. А строка в листе одна, ваша, и артель записала против неё одно слово: «вздох». Совет прочёл и доказать по вздоху ничего не может. Эти восемь стоят на дороге, чтобы вы вошли, назвали себя и дерево отозвалось на вас второй раз, при страже и при листе. Тогда запишут не вздох, а имя. С именем за вами приедут. — Пальцы на локте не двинулись. — Вы не пойдёте.
Вот так — при Тай, при Гурте, при Ягоде, вслух.
Айра сидела на задке телеги и считала, не медяки: как отсюда выкрутиться. Выкрутиться было некуда: он держал её за локоть и говорил правду. «Не пойдёшь» ей говорили три года — стража, хозяева, ворота, — и всякий раз это был запрет. Тут было другое: он при людях, вслух, сказал, чем ей обойдётся эта дорога. Она это знала и сама, просто вслух выкладывать не собиралась.
Вздох. Один вздох осенью — и дорога закрыта. Дёшево меня заперли. Ну, хоть не за медяк.
Она слезла — и он отпустил её локоть тогда, когда сапог коснулся камня, не раньше.
— Вы могли попросить, — сказала она. Негромко, ему одному: дерзить начальству при дворе она бы не стала. А это было не начальству.
— Мог. — Он не отвёл глаз. — Не рискнул. Просьбу вы бы обошли, как жердь.
Это была правда, и от правды стало не легче, а жарче. Злилась она, как выяснилось, не на приказ. На то, что подчинилась сразу.
— А меня? — спросила Тай.
— Вас прочтут, как всех.
— Тогда поеду я. — Она уже шла к телеге. — Пусть читают. У меня всё записано: термически одарённая, довольствие двойное, всё честно. Я им ещё и лист поправлю, если там что не так. Соль я тоже знаю, где берут: где дороже, там и берут, мать так делает, и её ни разу не обманули.
— Вы нужны здесь.
— Кому?
— Мастеру Бреку. — Ректор это, судя по всему, заготовил ещё в арке. — У вас плац.
Тай посмотрела на него, потом на Айру, потом на стойки. Потом, видно, решила, что плац подождёт, а поглядеть можно и отсюда, и осталась стоять у арки: дебош не объявлен, но мало ли.
— Кто едет? — спросил Гурт. Не оборачиваясь: вопрос был телеге в целом.
Айра уже знала кто. Она знала это с той секунды, как пальцы легли на локоть, — просто досчитала до конца, для порядка.
Арден был там, где бывал в этот час, — у поварни, на приступке, с лоханью: посуду мыл он. Она подошла, и он поднял голову раньше, чем она заговорила: он всегда знал, когда его видят, потому что это бывало редко.
— Поедешь с Гуртом. Соль, пшено, свечи. Марга даст кошель.
— Меня прочтут?
— Прочтут. — Она это ему сказала честно, как своему: своим врать нельзя. — А потом забудут, что прочли. Я так думаю. Я хочу посмотреть.
Арден вытер руки о фартук. Он раздумывал недолго — столько, сколько нужно, чтобы поставить лохань так, чтобы не перевернулась.
— Убыток поедет со мной, — сообщил он. — Кот. Он уже на телеге, сел, пока ты там разговаривала.
Кот сидел на задке — на том самом месте, где сидела она, — и глядел на ворота с видом пассажира, который заплатил за проезд вперёд. Гурт его не видел. Ягода, судя по ушам, что-то подозревала. Узелок Тай лежал рядом с Котом: пирожки уехали с тем, кто едет.
До стоек она дошла с телегой — рядом, по обочине, по инею. Ректор остался под аркой. Она чувствовала это спиной всю дорогу, и дорога, поди, тоже это чувствовала: в кои-то веки не стала растягиваться. Стойки выросли из тумана скоро — восемь, и вблизи они были выше, чем издали. Дерево у них было старое, тёмное, в трещинах, и по трещинам шёл синий свет архонтита — медленно, сонно. Четверо серых стояли по двое: двое у первой пары, двое у последней. У последней — тот, с листом.
Айра остановилась за шаг до первой стойки. Не между — за шаг. Между ними лежала дорога, и на дорогу она не ступила.
Телега въехала.
Гурт правил по-своему — усы вперёд, вожжи в руках, Ягода шагом. Стойки на него не отозвались — ни одна. Синие жилы дышали, как дышали, — сонно, мимо. А он ехал между ними, видный, усатый, живой, и был для дерева не больше, чем его капуста. Старший поднял голову, опустил, поднял ещё раз.
— Не читает, — доложил он второму.
— Что не читает?
— Его. — Кивок на Гурта. — Едет — а не читает.
Второй подошёл к стойке и приложил ладонь к дереву, как прикладывают к печи: тёплая ли. Дерево дышало — на Гурта нет.
— Имя, — потребовал первый, на всякий случай.
— Гурт. Меня тут всякий знает.
— Мы не всякий. — Первый посмотрел в лист. Строку он искал долго и не нашёл: палец дошёл до низа и вернулся ни с чем. — Не читает и не значится.
— Стало быть, меня нет, — согласился Гурт. Спокойно: ему это было не впервой. — А телега есть. Лошадь есть. Соль будет, если пустишь.
Серые переглянулись. У них на этот случай было что-то записано — только не про усатого возчика, который есть и которого нет. Второй ещё раз приложил ладонь к дереву. Первый ещё раз посмотрел в лист.
— Что не читается — того нет, — решил он наконец. Это, видно, и было записано. — Лошадь читается?
— Лошадей не читаем.
— Стало быть, лошадь с поклажей. Проезжай.
Ягода, которую только что произвели в единственное лицо на телеге, пошла вперёд с достоинством, какого Айра за ней раньше не замечала. Гурт правил и не спорил: его это устраивало. А в задке телеги сидел Арден.
На него дерево отозвалось сразу, как на всех: синие жилы пошли ярче, от первой пары к последней, сонное дыхание выровнялось. Старший увидел это раньше, чем увидел человека.
— Имя.
— Арден.
Палец пошёл по листу. По одному столбцу, по второму — и нашёл: Арден в листе был. Айра видела это по пальцу, который остановился и прижал строку. Кому и быть: он сам, стоя перед Советом, попросил себя записать — и его записали, при ней, прошлой весной. Старший поднял глаза на того, кто сидел на телеге, — сверить лицо со строкой.
И не сверил.
Взгляд ушёл с Ардена на телегу, с телеги на дорогу. Будто там и не было никого, кроме лошади с поклажей, которую уже пропустили. Палец с листа съехал, и пометки против строки не появилось: строка была, а человека при ней старший не запомнил. Второй, который стоял у стойки с ладонью на дереве, посмотрел на первого, будто ждал слова, — и слова не было, и он убрал ладонь.
— Проезжай, — велел первый Ягоде.
Телега прошла, и дерево за ней остыло. Арден с задка не оборачивался: оборачиваться нельзя, это он знал лучше неё. Только рука его лежала на рогоже так, будто под рогожей что-то есть. Кот сидел рядом с рукой. Кота не читали. Кота не было — в самом обыкновенном смысле, без всяких стоек.
Прочли. И забыли. Вот тебе и человек, которого не помнят: записал себя у Совета сам, вслух, — и стража Совета его при собственной записи не узнала. Машина не забывает. Забывают люди при машине. Это, между прочим, разница. Запомню.
Она постояла ещё — за шаг до первой стойки, на инее, — пока телега не ушла в туман. Серые на неё не глядели: она не входила, а тех, кто не входит, они, похоже, не считали. Дерево дышало мимо.
Дыши, дыши. Я не вхожу. Мы с тобой оба раза уже виделись — с меня хватит.
Обратно она шла одна, и дорога — вот теперь — растянулась.
После полудня мастер Брек вывел Клинок за ворота.
