Потом обоз тронулся, и возчик, судя по спине, ничего не понял и понимать не хотел. Сани прошли последнюю пару, дерево за ними задышало обратно, сонно, и Тобб у поленницы снял шапку и вытер ею лоб — от одного погляда взопрел. Дров теперь шло вдвое меньше и вдвое дольше: каждые сани читали, как человека, и пока читали одни, другие стояли.
Марга вышла из поварни с корзиной.
Корзина была большая, под холстиной, и от холстины на морозе шёл пар. За Маргой шла Ним со второй корзиной, поменьше, — с хлебом. У Ним всегда при себе что-нибудь есть, а когда своего нет — она несёт чужое, лишь бы не идти с пустыми руками. Айра слезла с выступа и пошла следом: смотрительнице положено видеть, куда носят еду. И потом, пар от корзины пах капустой и печёным тестом, а к такому она на улице шла всегда, ничего не спрашивая.
— Гостям, — объяснила Марга на ходу. Не Айре — воротам, поленнице, всем, кто смотрел. — Четверо на морозе с утра. Мои не мои — а мёрзнут. Кто ест у моей двери — тот мой.
— Они не у двери. Они на дороге.
— Дорога тоже чья-то.
С этим Айра спорить не стала: с Маргой не спорят, с Маргой носят. Ним шла рядом и, кажется, считала пирожки сквозь холстину — так, на всякий случай, чтобы потом знать, сколько ушло. Айра шла третьей и не считала ничего: ей и так было ясно, что на четверых серых пирогов шестнадцать, а на неё — ноль. Порядок обычный, уличный.
У первой стойки Марга встала там же, где вчера стояла Айра: за шаг, не входя. Корзину поставила на дорогу. Старший поднял голову от листа.
— Имя.
— Пироги, — ответила Марга. Голосом, каким называют цену.
Старший посмотрел в лист. Айра видела, как он это делает, — как положено: по столбцу, палец сверху вниз. «Пирогов» в листе не было, как не было и дров.
— Не значится.
— А они и не читаются, — подсказал второй. Тот, что вчера прикладывал ладонь к дереву. Он и сейчас стоял при стойке, ладонью на жилах, как стоят у печи, когда больше негде греться. — Дерево на них не дышит. Я ладонь держу — не дышит.
— Стало быть, чего не читается — того нет, — рассудил старший. Медленно: правило у него было записано, а пироги в правиле — нет. — А чего нет, за то мы не отвечаем.
— Стало быть, можно, — заключил второй.
Он снял ладонь с дерева, подошёл, откинул холстину и взял пирог. Просто взял, голой рукой, и рука у него была красная, молодая, в цыпках. Ему было лет двадцать, не больше. Под серым плащом сидел парень — простой, замёрзший, из тех, что на рынке стоят за хозяина у лотка и весь день хотят есть.
— С чем?
— С капустой. — Марга смотрела на него так, как смотрела на всякого, кто ест у неё впервые: посмотрим, как жуёт. — Тебя как звать?
— Вик.
— Вик. — Она это запомнила сразу, спиной: имена едоков она держала лучше, чем имена вещей. — Ешь, Вик. Ещё возьми, там на четверых. Твои-то не идут?
— А завтра с чем? — спросил Вик с набитым ртом. Про своих он не понял: своих ему, видно, спрашивать не полагалось.
— С тем, что останется.
Вик, похоже, решил остаться.
Старший не шёл. Старший стоял с листом и глядел на корзину, у которой не было имени, а спросить полагалось. Двое других у дальней пары переминались. Наконец один из них не выдержал, дошёл, взял, и второй за ним — а старший остался при листе. Он единственный из четверых, надо думать, понимал, что они едят: то, чего нет.
Ним сидела на корточках у корзины и пересчитывала пироги сквозь холстину.
— Двенадцать, — сообщила она Айре вполголоса. — Было шестнадцать. Четыре съел Совет.
— Совет?
— Ну а кто. — Ним разгладила холстину. — Я запишу на Совет. Раз пирогов, по-ихнему, нет — пусть будет хоть запись.
Айра стояла за шаг до стойки — дальше ей было нельзя, это ей вчера объяснил ректор — за локоть, при всех, — и смотрела, как Вик ест. Он ел быстро, обжигаясь, и после каждого куска клал ладонь обратно на дерево, будто боялся, что стойка без него остынет. Жилы под ладонью дышали синим светом — мимо. Ни на него, ни на пироги. Двадцать лет, ладонь на дереве, пирог с капустой. По уму, ему бы дрова возить, а не границу держать. Ну, границу тоже кто-то должен. Хоть с капустой.
Ладно. Значит, у Совета на дороге трое с листом — и один, который ест. Такого можно прикормить. Уже кое-что.
Марга ушла с корзиной, Ним — за ней, и серые ещё доедали, когда к стойкам пришёл Арден.
Он шёл по дороге пешком, с пустыми руками, и это было правильно — она ему вчера велела: «Руки они помнят дольше лиц: что нёс — запомнят, кто нёс — нет. Ничего не неси». Он шёл туда и обратно ни за чем — только затем, чтобы она посмотрела. Вчера она смотрела на дерево, сегодня собиралась смотреть на людей.
— Ты идёшь, — велела она. Она стояла на инее, у самой обочины, не входя. — Я смотрю.
— На что?
— Не на жилы. На жилы мы вчера насмотрелись — они честные, с ними всё просто. Я смотрю на палец. А ты слушай меня и смотри на дорогу.
Вчера она это поняла и всю ночь укладывала в голове, как укладывают добычу по карманам: что куда, чтобы не звякнуло. Дерево не обманешь: услышало Знак — задышало синим, и так с первой осени. Зато при дереве стоят четверо, и решают всё они: старший ищет строку в листе, а лицо сверить забывает. Значит, идти сквозь стойки надо было так, как она сама три года ходила мимо стражи с полными карманами: не мимо копья — мимо глаз.
Арден пошёл, и дерево задышало на него сразу, как вчера: синий свет побежал по всем четырём парам, по порядку, ярче. Старший поднял голову — на свет, не на человека. Палец лёг на лист.
— Имя.
— Арден.
Палец пошёл вниз по столбцу. Айра смотрела на палец и говорила Ардену в спину — негромко, но так, чтобы он слышал. На обочину серые не смотрели, а значит, и не слушали.
— Палец пошёл — стой и не смотри на него. Смотри на дорогу. Тот, кто не смотрит в глаза, забывается быстрее. Ты это знаешь лучше меня.
— Знаю.
— Палец встал — это тебя нашли. Вот сейчас. Теперь он поднимет глаза. Не поворачивайся к нему лицом — дай ему затылок. Лицо он не сверит всё равно, а с затылком ему будет проще.
— У меня и затылок незапоминающийся? — спросил Арден в дорогу, не оборачиваясь.
— У тебя всё незапоминающееся. Затылок просто не притворяется.
Старший поднял глаза. Посмотрел на Ардена — на спину, на плечи, на затылок. Палец с листа съехал. Взгляд ушёл на дорогу, на туман, на что угодно. Пометки не появилось.
— Он тебя отпустил. Видишь, второй ладонь с дерева убрал? Он ладонью слушает, дышит дерево или уже нет. Перестало дышать — значит, тебя дочитали. Ладонь ушла — ты прошёл. Иди.
— Проезжай, — велел старший дороге. Пешему — «проезжай»: слово у него было одно на всех. Совет, видно, на словах экономил: одно — и на все случаи, как у мытников «положено».
Арден прошёл последнюю пару, дошёл до тумана, постоял и повернул. Обратно — то же самое, тем же порядком: свет, палец, «имя», затылок, глаза, дорога. Только на этот раз Вик ел последний пирог и ладони на дереве не держал — этой подсказки не было, и Айра следила за одним пальцем. Старший поднял глаза, посмотрел, забыл.
Арден вышел на иней к Айре, и лицо у него было такое, будто он только что не прошёл, а прочёл: стойку, палец, всё вместе.
— Обычно ты учишь, как не попадаться, — заметил он.
— Тебя учу, как попадаться правильно. — Она это ответила спокойно, прямо, как своему. — Дорога теперь на две части поделена. Одна половина твоя, другая моя. Моя — вот, до первой стойки. Дальше ходишь ты.
— Я не против.
— Я знаю. Ты никогда не против. — Она посмотрела на его руки — пустые, как велено. — И ещё. Если старший станет пить — у них там кружка, я видела, — иди в это время. С кружкой в руке пальцем по листу не водят.
Арден кивнул — он запоминал так же, как она: молча, по карманам.
А потом из тумана вышла карета.
Не сани. Карета, тёмная, закрытая, без герба на дверце. Там, где у карет бывает герб, было просто гладкое тёмное дерево: карета была ничья — то есть Совета, — и от этого делалось хуже, чем от любого герба. Брр. Пара вороных шла шагом. Кучер сидел прямо и ни на что не глядел: ему, поди, за это и платили.
