У ворот засмеялись.
Первыми — первокурсники, которые набежали на «едут» и теперь стояли у самой арки. За ними Тобб у поленницы, гулко, в шапку. За ним Аскель со своими, от будки с гвоздём, а потом уже все, кто был в этот час во дворе. Смеялись громко и долго, и Айра знала этот смех: он был готов ещё третьего дня, когда Кессельроде ходил на дорогу и обратно и стойки его пропустили. Тогда смех не вышел. Вышел сейчас. Правило «чего не читается — того нет» сбылось у стражи на глазах, буквально, до пустого места на дороге.
— Приемлемо, — сказала Виерна Юсту и замолчала на полсекунды: в этом молчании у неё и стояла настоящая оценка. — Вы показали им то, что они и так думают. Это самый лёгкий морок из всех. Дальше будет труднее.
Юст записал — Айра видела через плечо: «Выдано — сани. Принято — смех» — и записал это с достоинством.
— Ним.
Ним вязать умела, но ей это было не по душе: вещь, которой нет, у запасливого человека вызывает не гордость, а тревогу. Она связала полную корзину и поставила её у первой стойки, на месте утренней корзины Марги: шестнадцать пирогов под холстиной, все на месте, ни одного не съедено. Серые на неё посмотрели. Вик посмотрел дольше всех.
— Это долг, — объяснила Ним. Не Виерне — Айре, вполголоса. — Четыре съел Совет. Я возвращаю Совету то, чего нет. Мы квиты.
— Прилично, — определила Виерна. — Снимайте, пока не потянулись.
Вик, судя по лицу, потянулся бы.
— Адепт Тевр.
Тевра не было видно, и все повернулись туда, где подвинулась Ним. Нить пошла оттуда — из пустого места, вверх, — и Айра увидела её первой. Старательная, ученическая нить: её тянули не спеша, будто вязали не морок, а шарф. И рядом с пустым местом, в шаге, стал человек.
Тевр.
Рыжеватый, в веснушках, вежливый до подбородка, — Тевр, каким его видели осенью и с осени не видели. Он стоял, чуть сутулясь, с лицом человека, который извиняется заранее, и был весь настоящий, до последней веснушки. Только Айра видела, что он связан: нити шли по нему, как швы по хорошей куртке, аккуратно и часто. Все остальные видели просто Тевра.
Никто не засмеялся. Ним смотрела на него, как на вещь, которую давно искала по карманам и вдруг нашла. Юст закрыл тетрадку. Кейра — Айра это заметила и запомнила — отвернулась. Кейра, у которой в первую зиму умер брат, лучше всех в Тени знала, каково это, когда рядом стоит тот, кого нет.
— Вот, — сказал невидимый Тевр из пустого места. Голос у него был обычный, а морок стоял молча: рта он ему не связал. — Это я. Примерно. Я не уверен насчёт носа.
— Нос верный, — сказала Ним.
Морок держался, сколько держался, — минуту, может, две, дольше такие вещи не стоят, — и погас, как гаснет лампа, в которой кончилось масло. На его месте снова было ничего. Ним подвинулась обратно.
— Приемлемо, — определила Виерна, и полсекунды у неё на этот раз были другие. — Вы связали себя таким, каким помните. А с осени вы поправились, адепт: Марга считает миски. Вяжите шире.
Шире. Он у нас невидимый четвёртый месяц, и всё это время кто-то считал, сколько он ест. Ладно. Хоть кому-то он виден — мисками.
— Сол. Итог.
Айра итог знала с самого начала.
— Первыми кончились сани, госпожа декан: в них навязано больше всего, да ещё и ехать им пришлось. Юст их погнал, потому что вы велели. Потом Тевр: он вязал с оглядкой. Стена стояла бы дольше всех — на трёх узлах, один дышит. Корзина стояла бы вечно: в ней нечему ломаться.
— Почему?
— Потому что корзина скучная. — Это была наука Виерны, ещё с первой осени. — Настоящие вещи не стараются. Старается ложь.
— Метод засчитан. — Виерна повернулась к дороге, к четверым серым, которые снова стояли по своим местам, будто ничего не было. — И вот что запомните — все, и вы, Сол, в первую очередь. Их дерево не видит мороков. Ни стены, ни саней, ни человека. Оно видит Знак — и больше ничего. Всё, чего оно не видит, — наше. — Она помолчала: как раз столько, чтобы это успели услышать. — А теперь второе. Они смотрели. Всё занятие. Смеялись вы — а запомнят вас. Это тоже наука, только не моя.
И ушла — прямая, застёгнутая, как всегда, — а Тень осталась стоять под аркой, глядя на четверых, которые глядели на неё.
А они, между прочим, глядели уже не оттуда, откуда утром. Утром старший с листом стоял у последней пары, дальней, у самого тумана, а Вик с ладонью — при ней же. Теперь все четверо стояли у первой — той, что ближе к воротам, — и старший держал лист так, будто всегда тут и стоял. За день стража перешла с дальнего конца горла на ближний. То есть к поварне. Айра это заметила и положила туда же, куда клала всё: если так пойдёт, к весне Вик будет держать ладонь на косяке кухни, и Марга ему это позволит.
Всё, чего оно не видит, — наше. Спасибо, госпожа декан. Три года всё, чего стража не видела, было моё. Теперь, выходит, и здесь.
Из Архива вышел Лиск.
Айра знала его в лицо: щуплый, второй курс Архива. В первую свою осень он сдавал зачёт по плетению, и узор у него лёг косо — заплаткой на локоть, это тогда видели все. С тех пор, говорили, он расплетал всё, что ему попадалось: узоры, плетения, чужие шарфы. Он пришёл поздно — морок уже погас — и встал у пустого места, где тот стоял. Осенью Тевр подобрал чужое кольцо и по доброте пошёл искать хозяина. Хозяин нашёлся, возчик Гурт, а кольцо к тому времени село Тевру на палец и слезать не думало. Кто его носит, того не видно. В Архиве это, похоже, знали лучше всех.
— Тевр, — позвал Лиск воздух: к невидимому Тевру Архив давно привык. — Я видел из окна. Это ты был?
— Примерно, — отозвался Тевр с той стороны, где Ним подвинулась. — Нос верный.
— Слушай. — Лиск сказал это просто, как соседу через забор. — Мы можем снять с тебя кольцо. По-настоящему снять, не морок. Кольцо — это плетение, обычное, только тугое: его тянули, вот оно и держится. Такие у нас на втором курсе расплетают. Нужно шестеро, а у нас есть курс. Хочешь — сегодня ночью.
Тевр молчал. Ним подвинулась ещё — там, где стоял Тевр, что-то происходило.
— Гурт говорил — отстань, — вставила Айра. — Отстанешь — само сойдёт. У него так и сошло.
— Гурт ждал, пока само сойдёт. — Лиск посмотрел на неё вежливо и мимо: она была не по теме. — Мы ждать не будем. Мы умеем снимать.
— А если не снимется? — спросил Тевр из пустого места. Осторожно: невидимым «нет» даётся трудно, а «да» — ещё труднее.
— Снимется. С шарфов снималось.
Ну вот. Аскель тоже был Архив, и у Аскеля вышла будка с гвоздём — та, честная, за полмедяка. Из Архива в этом году выходили вещи, которых никто не просил. Эту, похоже, попросят.
— Я подумаю, — сказал Тевр. — До вечера.
— Думай, — согласился Лиск. — А мы пока начнём.
И пошёл обратно в Архив, глядя себе под ноги, — считать, поди, шестерых. Архив к ужину не вышел: ужинать там, видно, было некогда.
Вечером на кухне было жарко, как всегда, когда Тай сидела близко к печи. От котла шёл пар, пахло луком и хлебом, лист едоков висел на своём гвозде у косяка. Марга гремела черпаком так, будто черпак ей за что-то ответил.
Тай ела и между кусками глядела на Айру с прищуром — не тем, что про дисциплину, другим, — пока не выложила то, что держала весь день:
— Я видела карету.
— Все видели.
— Она стояла и ждала. — Тай отложила ложку: разговор был важнее ужина, а с ней такое бывало нечасто. — У нас в верхнем городе такие ездили. Без герба. За теми, кого стыдно. Я думала — за мной. Я приготовилась: сундук собрала, Бреку сказала, кому отдать плац. Потом она уехала. — Тай помолчала, и обида в ней была самая настоящая. — Чего ждала?
Айра посмотрела на дверь. Она это делала всегда, прежде чем сказать что-нибудь вслух: двери — первое. Дверь была закрыта. Марга стояла спиной, но Марга спиной читала лучше, чем иные глазами, и это было ладно: Марге можно.
— Имени. — Айра вернулась к миске. — Кучер ждал, чтобы ему назвали, за кем. Не назвали.
— А кто называет?
