— А если в бою, при свете луны? — спросил Тарновский.
— Тем более, — ответил я. — И главное, что не выдает себя ни огнем, ни звуком.
Они переглянулись. Ни один не улыбнулся, а только стиснули зубы.
— Этому есть место в каждой батарее, — сказал Лаврецкий. — Жаль, что в Петербурге снова в моде эти балетные генералы. Не поймут.
Через неделю из столицы пришел приказ. Кутузову предписывалось «сдерживать чрезмерное усердие некоторых сотрудников его канцелярии, выходящее за рамки губернаторских полномочий». Подпись была Аракчеева.
Иван Ильич в отчаянье выругался. Потом, улыбаясь, передал листок:
— Поздравляю, Гриша. Твоя работа дошла до двора. Жди теперь с моря погоды.
В связи с этим мы решили прекратить открытые демонстрации. Все уходило в подпольную школу при инженерной роте. Я составлял схемы, Игнатий Романович переписывал, Иван Ильич отправлял курьерами на Юг, в Киев, в Новочеркасск, где у нас оставались надежные люди. Там ведь был наш дорогой и отважный Платов. Пока Александр носился с идеями Священного союза и новыми европейскими интригами, мы здесь готовились к войне.
А зима ушла медленно. С первыми каплями марта, когда крыши начали шуметь, и по улицам потекли коричневые ручьи, Кутузов сказал за обедом:
— Слух идет, будто бы государь хочет отстранить Прозоровского. Может быть, нам снова предстоит возвращаться на юг. Или туда, откуда идет дым Бонапартия.
Иван Ильич кивнул, а я с облегчением выдохнул. Бумаги уже лежали в сундуке. Приборы упакованы в ящиках. Оставалось только ждать.
* * *
И, тем не менее, просыпаясь по ночам, я продолжал размышлять о постепенном переходе истории в другой виток эволюции. Мои приборы, мои усовершенствования, мои «невинные» предложения — все это, как я уже говорил, — начало нарушать хронологический поток событий.
Поначалу мне казалось, что все идет, как и должно было идти: Александр у власти, Кутузов в отставке, Наполеон в зените могущества. Но с каждым месяцем я все яснее чувствовал: даты начали смещаться. Не резко. Медленно. Но необратимо. Знание чертежей мастера-станочника одного из ведущих заводов страны, выуженные из будущего, начали менять прошлое. Для Кутузова, для Ивана Ильича, для всей Европы ничего не изменилось. Они шли от одного дня к другому, как будто все происходящее было естественным и неизменным. Но я-то знал. Эффект бабочки — вот он, во всей своей пугающей реальности возник в пересечении двух измерений. Все началось с легкого взмаха чертежного пера по бумаге, с незначительной поправки в пушечном расчете. И теперь по всей линии времени возникли микросдвиги. Они еще не слишком заметны, но они уже нарушили привычную орбиту истории. Возможно, как мне уже думалось в прошлый раз, я встречу Бородино раньше, чем оно должно случиться. Вопрос в том, каким оно будет теперь, в этом сдвиге истории? И что произойдет после измененного витка эволюции? Может быть, Александр падет не в Таганроге, а раньше? Может быть, Платов выживет там, где умер 15 января 1818 года в реальном ходе истории? Может, Кутузов станет не просто главнокомандующим, а тем, кто построит новую империю, незнакомую моему XX веку? А может, и я исчезну в обоих пространствах, когда нарушу последнюю константу?
…В тот же день, когда я ощутил первый холод нарушенного хода истории, пришло донесение с западных рубежей. Там, у Немана, в местечке Гродно, местные крестьяне схватили странного человека, выдававшего себя за французского картографа. На допросе он путался в показаниях, говорил с акцентом, а из его сумки достали свертки с тщательно нанесенными картами не только Литвы, но и глубже, вплоть до Смоленска. Слишком точными были эти карты, чересчур подробными.
— Он что, сам их рисовал? — удивился Иван Ильич, листая плотную бумагу. — Или у них там, в Париже, и вправду умеют чертить по приборам?
Я ничего не ответил. Второй раз за день в груди сжалось холодом. А Кутузов, уже не удивлявшийся ничему, хмыкнул:
— Все идет к войне. Этот наш Бонапарт, как я погляжу, готовится наперед, почти по-немецки, четко, но… с перебором. Рано еще для него. А может, и поздно уже. Кто их разберет, этих лягушатников.
Перевел взгляд на меня:
— Гриша, голубчик, свои чертежи пока не бросай. Все может пригодиться. Мне в этом году спокойной службы не видать, чую нутром.
Мои вечера теперь были не просто уединенными. Я работал в теле Довлатова, будто от этого зависело выживание не только мое, а всего временного потока. Разработки с каждым днем становились более сложными. Теперь сознание применяло память не только навыки станочника, но и разрабатывала новые идеи, которых я прежде не знал. Из-под линейки с циркулем выходили уже не просто улучшенные мушкеты, уже не только приборы ночного видения, а нечто гораздо масштабнее. Я начал проектировать новые лафеты для полевой артиллерии, подвижные, с системой компенсации отдачи. Это было еще грубо, немного недоработано, но я знал, что Иван Ильич с командой мастеров и умельцев поймет мои идеи, адаптируя их для своего времени. Изобрести самонаводящуюся ракету или авиационную бомбу мне мешало отсутствие знаний, но на уровне мастера-станочника я мог сконструировать что-то для артиллерии XIX века, а Иван Ильич умел воплощать эти конструкции в жизнь.
Когда я показал ему принцип нового затвора для пушек, он долго молчал, потом сказал:
— Вот ведь что… А ведь такое и не снилось нашим артиллеристам. Это не просто улучшение. Это… уже совсем новая пушка.
Я кивнул.
Это и была точка излома.
В начале марта, в один из холодных рассветов, когда над Неманом еще висели тяжелые туманы, в Вильно прибыл курьер с новой депешей. Кутузов читал е как всегда одним глазом, медленно, без эмоций, а потом протянул мне:
— Вот и подтверждение милый мой Гриша. Александр вызывает всю нашу контору в Петербург. Пишет: «Дорогой Михаил Илларионович! Возможно, скоро понадобятся ваши дипломатические таланты…» И так далее и прочее. О чем это говорит, голубчик?
И сам же ответил:
— А говорит это о том, что, помилуй бог, я наконец-то расцелую свою Катерину Ильинишну!
Ветер за окном качнул липу, и с нее слетела первая зеленая пыльца. Начиналась весна 1811 года. Все шло размеренно, уж слишком размеренно. Мы жили в Вильно уже почти год. Кутузов справлялся с губернаторскими обязанностями, нередко браня чиновников за нерасторопность, но в душе тосковал по фронтовой пыли и солдатскому строю. Вечерами подолгу сидел в кресле с рюмкой мадеры в руке, глядя в окно, а я все чертил и чертил, превращаясь из адъютанта в технического инженера. Все больше времени уходило не просто на схемы, но теперь и на вычисление формул. Просчитывал сопротивление металла, угол отклонения траектории, точку отдачи и способ ее гашения. Я уже не чертил наобум. Отныне я делал это как изобретатель-конструктор, опираясь на законы, которые еще не были здесь открыты, в этом измерении девятнадцатого столетия.
Иван Ильич заглядывал все чаще и уже не смеялся над моими чертежами. Теперь он садился рядом и брал лист в руки.
— А вот это, друг мой, ученый… — шутя, спрашивал он, показывая на подпружиненный клин у основания ствола. — Этим у нас гасить отдачу должно?
— Да, — кивал я. — Не полностью, но заметно. Выиграем по точности.
— А из чего кузнецы это выковать смогут? У нас таких сплавов нет.
Я улыбался.
— Пока нет. Но мы попробуем.
За стенами кабинета все было по-прежнему. Город, улицы, чиновничья переписка, крестьяне, недовольные налогами, дорожные ведомости и отчеты от губернаторских волостей. Но кое-что продолжало меняться. Очень медленно, я это чувствовал. Откуда у меня появилось такое чутье, сам не ведал. Казалось, Кутузов стал получать бумаги раньше срока. Почта, будто сама собой, приходила на день-два быстрее. Как-то раз он удивленно спросил:
— Да что ж это такое, помилуй бог? В Петербурге, что ли, у них теперь часы вперед пошли?
На дорогах стало больше движения. Курьеры сновали туда-сюда. Купцы шептали о новых пошлинах, торговцы в порту говорили, что французы в Германии ведут себя не так, как раньше. Где-то стало напряженнее, где-то, наоборот, подозрительно спокойно. В воздухе висела та самая невидимая вибрация, которая предшествует чему-то большому, но пока непонятному. Моя сущность человека двадцатого века в теле адъютанта Кутузова все еще не знала, куда ведет новая ветвь истории. Ее не замечали те, кто жил по обыденности, но я ведь был здесь чужаком не в своем измерении, верно?
