И, словно в подтверждение моих ощущений, 5 марта пришло письмо с юга. Почерк был узнаваемый:
'Голубчик Довлатов!
Пишу из Новочеркасска. Ветер у нас стынет по утрам, а к полудню жарит. Гляжу я на твою штуковину для наблюдений ночных, и скажу тебе, что это чертовски удобно! Спасибо. Да и по мушкетам твоим солдаты с ума сходят. Хвалят, что точны, будто сам черт в прицел дует.
Враг пока дремлет. Но я, брат, чую, что с запада ветер крепчает. Тут нужен ты. Пиши, если еще что придумаешь.
Твой преданный,
Матвей Платов.'
Отложив письмо, поднес к виску ладонь. Матвей Иванович как всегда был верен себе. Откровенно не зовет в гости, но намекает.
Вечером, когда в доме уже стихли шаги и хозяин задремал в своем кресле, я снова разложил чертежи. На них была новая идея — не просто устройство, а платформа управления огнем. Прообраз будущей системы координатной привязки орудий на местности. Примитивно, через металлические рейки, отвес и угломер, но это было уже начало наведения. И когда я провел первую линию по диагонали листа, вдалеке раздался тихий, как щелчок, звук.
Что-то щелкнуло, но не в доме. Снаружи. Потом послышалось характерное карканье. Я поднял глаза. За окном плыло белесое небо весеннего Вильно. На нем медленно, с какой-то зловещей уверенностью, летела стая черных ворон.
В эту секунду я понял: история уже больше не будет прежней. Она стала убыстрять свой ход времени, благодаря моим разработкам.
Глава 14
Накануне отъезда весь дом будто погрузился в оцепенение. Даже слуги ходили тише обычного, словно инстинктивно чувствовали, что грядут перемены. Хозяин еще не уехал, но его уже не было. Он мысленно покинул эти стены, этот сад, улицы, по которым мы гуляли долгими вечерами.
Ночью я долго не мог уснуть. Сквозь тонкую стену доносился его кашель и тяжелые шаги. Он не спал. Знал, что впереди не просто новая должность, а дорога, от которой уже не будет возврата. Я лежал с открытыми глазами и думал о том, как быстро отдаляется прошлое, хотя календарь будто бы показывал правильно. Суди сам, — направил я свою мысль в нужное русло. — Вот, что мы имеем по хронологии истории:
Кутузов с лета 1809 года должен был жить в своей давно знакомой и любимой Вильне: царь назначил его литовским военным губернатором. Александр продолжал держаться в отношении Кутузова старой линии, читай — неприязни. Перевод из Киева в Вильну Михаил Илларионович понял как понижение: в Вильне в то время было мало войск и это назначение походило на замаскированную ссылку. Но, с усилением угрозы Наполеона, Вильна стала постепенно приобретать все большее значение. Государь вновь был заинтересован в пожилом полководце.
Тут вроде бы пока все сходилось, — отметил я про себя. — Мы действительно жили в Вильно и теперь покидаем пост губернаторства. Временной поток пока не нарушен. Но вот дальше…
Дальше начинался излом хронологии. Сдвиг был почти незаметным, по календарю его едва было видно, однако я подспудно чувствовал его своим нутром. Даты событий начинали смещаться. История пошла другим витком эволюции.
Утром двор уже был наполнен движением. Подъехали офицеры. За ними карета. Иван Ильич хлопотал у груды дорожных ящиков, проверяя документацию. Я стоял с черной папкой под мышкой, там были схемы, чертежи, последние наброски платформы, уже подготовленные к передаче в крепости на Дунае. Михаил Илларионович появился в дверях неспешно. Был в сером камзоле с синим шарфом. Грудь пересекала орденская лента. Лицо хранило след ночной усталости, но взгляд был спокойным.
— Ну вот, братцы, — проговорил он негромко. — Кажется, пора.
Денщик Прохор что-то неразборчиво буркнул и отвернулся. Очевидно, не хотел, чтобы кто-то видел его глаза.
Кутузов остановился передо мной, взглянул пристально, почти с легкой насмешкой:
— С тобой, Григорий Николаевич, я не прощаюсь. А потому жду вместе с чертежами и твоими изобретениями.
Я хотел ответить, но он уже отвернулся. Отдал несколько коротких приказов, обменялся рукопожатиями и поднялся в карету. Дверца хлопнула. Лошади тронулись. Колеса загрохотали по брусчатке, а вскоре за поворотом исчезла и его фигура. Только пыль над улицей все еще висела в воздухе, никак не желая оседать на прощанье. Мы с Иваном Ильичом вернулись в дом. Никто не разговаривал. На лестнице я оглянулся, заметив, что в кабинете остались его вещи. Нетронутый бокал с вином, письмо от Барклая де Толли, а на столе моя карта, на которой жирной линией был обозначен путь на юг.
Когда карета с хозяином скрылась за поворотом, а во дворе снова воцарилась глухая тишина, я остался у парадного крыльца один. На мгновение показалось, что тень от прощания с ним так и застыла в воздухе. Это означало, что снова произошел сдвиг во времени. Иногда, как с теми мыслями по ночам, я ловил себя на том, что не понимаю, как именно это чувствую. Ни дат, ни точных моментов в памяти не было. Я ведь не профессор, не кандидат исторических наук, не тот, кто по памяти цитирует параграфы из Соловьева или Ключевского. Я просто бывший станочник, рабочий человек, всю жизнь крутивший гайки на заводе, где даже про «Отечественную 1812-го» знал в лучшем случае по школьной программе, да по вырезкам из журнала «Наука и жизнь». Я не носил в голове карту Европы, но что-то внутри меня сбивалось с курса каждый раз, когда очередная дата или событие начинали звучать не вовремя. Такое ощущение, как если бы тебе подменили музыку, и ты слышишь, что нота фальшивая, хоть и не умеешь читать партитуру.
Вот и теперь. Пока Кутузов отъезжал, я поймал себя на этой дрожи. Что-то происходит не по сценарию, не по тому, что я слышал, знал, чувствовал в прошлом времени. И когда в окно влетел утренний свет, странно искривившись на стекле, я утвердился в своих догадках. Да. История уже не та, какой она должна была быть. В ней уже сдвигаются даты, накапливаются новые разрывы потока времени.
* * *
Дорога к югу обдавала ветром, раскаленным солнцем, запахами пыли, мокрой соломы и копоти. Возница, подслеповатый казак с выцветшими от солнца глазами, гнал тройку по раздолбанной дороге так, будто его ждали под штыками. Иногда мы заезжали в постоялые дворы, где я невольно прислушивался к разговорам. Здесь, в этих придорожных харчевнях, всегда рождались слухи.
— Говорят, Бонапартий двинул еще один корпус к Висле…
— Нет, это брехня! Австрийцы шевелятся. Опять хотят нашими руками воевать!
— А Барклай-то, ребята, теперь министром стал. Поглядим, чего он насоветует государю…
Слухи не факты, но иногда, именно в этом бесформенном гуле я улавливал новые смещения дат.
На одной из стоянок вынул из дорожной сумки чертежную тетрадь. Пальцы сами повели линию по диагонали, к замкнутому углу. Это была платформа наведения. Я почти закончил обновленный чертеж. Она уже не была просто металлическим штативом с отвесом, поскольку я усложнил конструкцию. Теперь в ней появилось двухосевое сочленение для компенсации уклонов рельефа, а еще шкала горизонтального прицеливания. Все это выглядело дико для артиллеристов данной эпохи, но я знал, что они поймут. После испытаний прежней модели даже ветеранские глаза у пушкарей расширялись, когда залп попадал не просто в редут, а в самое пекло французской колонны.
Вечером, у костра, я задумался. Почему я знаю, что все изменилось?
Раньше я думал: к Бородину мы подойдем в 1812 году, как и полагается по истории. А сейчас что-то подсказывало: все произойдет раньше. Наполеон начнет действовать не в июне, а, может, уже весной. Почему я это чувствую? Интуиция? Или потому, что где-то на заводе в прошлой жизни, меня поучал бригадир: ' Одно не так поставленное колесико ломает весь механизм…'
Так и здесь. Моя платформа, это такое же, по сути, колесико. Повернул его, и весь поток времени стал ломаться, как в том механизме.
Через несколько дней я добрался до армейского лагеря. Сразу чувствовалась прифронтовая зона. Воздух был пропитан запахом дегтя, мокрой палаточной ткани, перегара, костров и горячего пороха. Солдаты смотрели хмуро, в стороне кто-то отбивал шаг с мушкетом на плече. Тревожные взгляды, редкие улыбки. Еще не война, но уже ожидание, а оно, как известно, тяжелее всего для солдата.
