— Что ж, господин Довлатов, — сказал он сдержанно. — Если ваше устройство и впрямь позволит вести огонь по координатам, а не на глаз, это будет переворот. Но, право слово, — тут он прищурился, — все же слишком уж это смело.
Кутузов, нахохлившись под шинелью, сидел в закрытой коляске чуть в стороне. Наблюдал. В нем жила старая интуиция, военная чуйка, выработанная не академиями, а полем. Он не выскажется до последнего выстрела.
Я сделал знак артиллеристам.
— Вон та цель, ребята. Макет турецкого лагеря. Первое орудие, наводка по точке — огонь!
Глухой выстрел. Снаряд ушел чуть влево, но попал в радиус. Уже не просто «куда-то туда», а по координате, рассчитанной без визуального контакта.
Второй выстрел пошел ближе к центру. Третий угодил прямо в конструкцию.
Я почувствовал, как внутри все сжалось от радости. Это было то самое предощущение сдвига, словно в реке тронулся лед.
— Повторный залп, ребята. С небольшим смещением по дальности. Готовность. Пли!
Орудия грохнули снова: БА-ААММ! — и макет лагеря разлетелся в щепки. Я повернулся к коляске. Кутузов молча вышел, прошелся вдоль позиций, постоял, разглядывая платформу, и только потом заговорил с точностью арбитра:
— Повторяемо. Быстро. И главное, не зависит от того, что видит глаз.
Обернулся ко мне:
— Сей способ пойдет в дело, голубчик. Поздравляю. Но не в каждом полку, — добавил сразу. — Потребуется учиться, право слово. Не всякий примет такую дивную науку.
Я не ответил. Потому что в этот миг почувствовал то, что нельзя было выразить словами.
Ветер с востока, прохладный и сырой, пробежал по равнине. И на какой-то миг мне показалось, будто время дрогнуло. Не изменилось, не оборвалось, а дрогнуло, как вода под ногами на весеннем льду. Внутри — там, где еще жил я прежний, станочник, человек с рабочего завода, тот, кого накрыла волна у курортного берега, — внутри я все чувствовал. Без доказательств, без таблиц, без дат. Я интуитивно знал, что мы все глубже уходим в ветку, которой раньше в истории не было. Именно поэтому все макеты, расчеты, и даже взгляды артиллеристов, обернувшихся ко мне с восторгом, казались чуть-чуть… сдвинутыми.
История уже свернула с дороги, но еще не заявила об этом в полный голос.
Глава 15
В один из следующих дней Михаил Илларионович заехал к Каменскому. В доме было тихо, прямо зловеще тихо, как в морге. Сам Николай Михайлович лежал, едва дыша, лицо мертвенно-серое, губы в трещинах. Я встал с поклоном у изголовья кровати. Жизнь уходила из военачальника каплями пота, мельканием зрачков. Кутузов вытер платком глаз, глядя на еще не старого генерал-лейтенанта. В голосе не было ни печали, ни удивления, лишь что-то обреченно-простое, почти бытовое:
— Видно, не судьба тебе, соколик, эту кампанию начать.
Каменский не мог говорить. Лишь едва кивнул. Мы покинули горестный дом в удручающем состоянии. Уже вечером, у себя в кабинете, Михаил Илларионович развернул указ о назначении. Мне бросились в глаза сухие строки, написанные рукой Александра:
«…вверяется Вам командование армией, действующей на Дунае…»
Хозяин перечитал дважды, не потому что не понял, а потому что чувствовал в этих строках куда больше, чем простое распоряжение. Там был и расчет, и осторожная проверка. И скрытая надежда. Александр, при всей своей переменчивости, знал, кого посылает туда, где не справились другие.
А на рассвете, не дожидаясь официальных протоколов, командующий вызвал к себе штаб офицеров.
— Дела принимать будем не по параграфам, а по совести, — сказал он. — Мне нужны точные цифры, но не ваши бумажки.
И цифры быстро показали правду: из заявленных 46 тысяч человек боеспособными оставались едва ли 30 тысяч. Болезни, слабая дисциплина, нехватка обуви, вороватые обозные, недоукомплектованные роты — все это сразу бросалось в глаза не только ему, но и мне.
Он начал с того, что запретил реквизиции у крестьян. Приказ отдан жестко, без полутонов:
— Кто возьмет подводу или мешок зерна, сразу под суд, без разбора. Кто реквизирует хлеб, будет представлен военной коллегии. Право слово, господа, мы не армия неприятеля, а оборона от него.
Этот жест, казалось бы, незначительный, вызвал различные толки среди местных. По деревням передавали из уст в уста:
— Пришел новый рус, не берет последнее.
— Кутуз нам в подмогу…
Его любимая тактика была ударом в слабое место, когда никто не ждал. Находясь в кабинете со мной, цитировал Румянцева:
«Если турки разобьют двадцать пять тысяч, то и пятьдесят будут разбиты так же. Их бьет не число, а страх с замешательством».
Я тоже ощущал, что движение истории нарастает. Вроде как вода, медленно уходящая из-под ног.
Не буря, а подспудный ток, усиливающийся каждый день. История сгибалась, но сгибалась не внезапно, а медленно, как железо в кузнечном горне. И мы с Михаилом Илларионовичем были теми, кто, образно говоря, держал клещами эту историю.
После посещения Каменского мы выехали из Бухареста в сторону Журжи, где нас ожидал первый пересмотр позиций. Дорога лежала по холмистым равнинам, по весенней раскисшей грязи, где возы увязали, а лошади фыркали с недовольством, перебирая копытами. Над горизонтом наливался алый свет рассвета, и небо отдавало предчувствием чего-то грядущего.
Кутузов сидел, закутавшись в плащ. Взгляд одинокого глаза был устремлен вдаль, но, казалось, видел он не равнину, а карту войны, на которой переставлял полки, соединял корпуса, прокладывал путь сквозь турецкие укрепления. А я перебирал в голове конструкцию платформы управления огнем. С собой в сундуке лежал макет в виде деревянного короба с магнитами и грузами, схожий с теодолитом. В нем было столько же примитивности, сколько и дальновидности.
Вторые испытания прошли не хуже. Мы расположились на пригорке за заставой, откуда открывался вид на условную цель, имитирующую противника. По моим расчетам, офицер с платформой должен был рассчитать дальность, угол отклонения и поправку на ветер, а затем передать данные артиллеристам. Само устройство было несовершенно, так как какая-нибудь ветка могла сбить отвес, а рейка утонуть в грязи, но… Оно работало. Да, черт возьми! Работало!
После наводки дали залп. Раздался глухой удар, и через мгновение в крыше сарая пробилось отверстие, почти такое же точное попадание, как при первом испытании. Кутузов, наблюдавший через подзорную трубу, опустил ее и кивнул. Поздравил.
— Сеять надо не по временам, а по уму, — бросил он спустя паузу. — А ты, братец, сеешь, как добрый крестьянин. Надеюсь, взойдет урожай.
Выезжали с полигона под вечер, когда по небу пронеслась стая ворон. Черные силуэты кружили над нами, словно наблюдали. Я глянул на них и внезапно ощутил, что снова началось то, чего я опасался: мир смещался вперед.
А там, в моей жизни, быть может, еще не успела осесть пена на берегу. Может, жена только протирает глаза, а дочка еще не обернулась ко мне с вопросом. Неужели время в двух мирах течет с разной скоростью?
Эти мысли не давали покоя. Каждый раз, когда стрелка платформы ложилась чуть иначе, когда вонзившийся в землю снаряд попадал точно в нужное место, я чувствовал, как история меняет свое направление.
А потом пришло известие: 6 мая турецкий визирь перешел Дунай. Начиналась кампания. И вся надежда теперь была на то, чтобы излом истории не стал конечным изломом моей жизни в теле адъютанта.
* * *
Первые движения турецких корпусов на правом берегу Дуная не застали нас врасплох. Кутузов, как всегда, опередил их на шаг. Еще в конце мая он собрал подвижный отряд под командованием генерала Маркова, чтобы дать бой до того, как турки укрепятся. Мы двинулись налегке, с одним обозом, без громоздких пушек, только мобильные орудия, где я вновь настоял на использовании моих угломеров и платформ. Каждый новый выстрел, сделанный по расчету, давал внутреннюю дрожь. Это было не столько от страха, сколько от ощущения, что в каждый мой чертеж вписывается не просто линия, а трещина в старом времени. Все чаще я ловил себя на интуитивных ощущениях сдвигов. Люди вокруг не замечали ничего. Они жили, ели, стреляли, молились, умирали. А я чувствовал, как будто шаг за шагом история переступала тонкую грань.
