В первых числах июня положение окончательно прояснилось. Ахмед-паша решил ударить: он наконец выступил с армией из Шумлы к Разграду. А там и до Рущука рукой подать: какие-то полсотни верст. Затем, не встречая нашего сопротивления, Ахмед двинулся дальше и стал лагерем у деревни, уже всего в двадцати верстах от Рущука. Следуя правилам турецкой тактики, Ахмед не делал ни одного шага, чтобы не окапываться. Турки сгоняли из деревень болгар, заставляя их рыть полуторасаженные траншеи. Визирь укрепил Разград и все возвышенности между ним. Кутузов в свою очередь подвинул корпус Ланжерона к Дунаю, выехав сам на левый берег реки.
— Ни облачка, ни ветерка, помилуй бог, Иван Ильич, — делился он со старым другом. — Все застыло, замерло в томительном зное июньского полудня. От духоты нет спасения…
Рядом на скамейке лежали карта и зрительная труба, а с другой стороны стояли кружка и глиняный кувшин с холодным грушевым взваром. Как всегда постарался вечно недовольный Прохор. Хозяин вытирал лицо платком, обмахивался им, изредка пил из кувшина, но все не помогало:
— Как в бане, право слово! Вот если бы разряженные, кокетливые бухарестские куконы узрели бы русского командующего в этаком виде, — улыбнулся он. — Запахло порохом, потому надобно быть ближе к войскам!
Я глянул на реку. В версте от города простирался широкий Дунай. За ним, на противоположном крутом берегу, пестрел Рущук. Домики, минареты, сады, виноградники, рощицы. Рущук утопал в ложбине, а вокруг него холмы, обрывы, овраги, скаты.
«Искупаться бы!..» — мелькнуло у меня. И так ярко вспомнилось, как много лет назад, еще там, в моей прежней жизни, мы с женой и дочкой отдыхали на курорте, где меня поглотила волна. А они, вероятно, еще не заметили этого там. Здесь несутся года, но в том измерении проходят секунды.
Послышались голоса: полковник Резвой говорил о чем-то с Иваном Ильичем. Михаил Илларионович чуть поворотил голову. Уловил обрывок беседы.
— Верно, с аванпостов, — делился Резвой. — Опять захватили лазутчика.
Кавалеристы Резвого каждый день брали в плен по нескольку турок. В последний раз они захватили известного любимца визиря, главного евнуха его гарема. Из-за пригорка вышел второй адъютант:
— Михаил Илларионович, гонец от генерала Воинова.
— Что нового?
— Авангард визиря уже в деревне. Две тысячи сабель.
— Так, так. Значит, турки уже закончили свои окопчики?
— Видимо так, ваше высокопревосходительство.
Кутузов невольно улыбнулся такой официальности. Адъютант был из новеньких.
— Гриша, голубчик, научи нашего нового друга, как нужно ко мне обращаться в кругу друзей. Право слово, неловко мне слышать такой возвышенный тон.
Пришлось объяснить молодому корнету, что «Ваше высокопревосходительство» можно употреблять только на приемах, в кругу других офицеров.
— А тут, среди близких и доверенных лиц, можешь обращаться к нему по имени отчеству.
Молодой адъютант козырнул, отдав честь. Командующий взял в руки бинокль моей разработки, словно сквозь него он мог смотреть двумя глазами. Приставил один окуляр.
— Стало быть, визирь в скольких же верстах от Рущука?
— В восемнадцати.
— Пора на тот берег! Приказ Ланжерону: переправляться немедля. Стать скрытно от турок на равнине, слева от реки, где сохранились прошлогодние траншеи. Ланжерон знает, я ему говорил. А мы по холодку, следом за ним, да с божьей помощью, туда — на Рущук!
Глава 16
Битва под Рущуком исторически выглядела так:
В начале июля двадцатитысячная русская армия стояла против шестидесяти тысяч турецких сабель и штыков, однако Кутузов и здесь нанес противнику сокрушительное поражение, положившее начало разгрому. Он отвел свои корпуса на левый берег Дуная, заставив визиря в преследовании оторваться от своих баз. Михаил Илларионович блокировал переправившуюся через Дунай часть турок, а сам послал кавалерию генерала Маркова, чтобы тот обрушился на неприятеля, овладев его базами продовольствия. Марков взял под обстрел всю турецкую артиллерию. Скоро в окруженном лагере начались голод и болезни. Великий визирь Ахмед-ага скрытно покинул армию. И вот за эту доблестную победу, еще до капитуляции турок, Высочайшим указом от 29 октября 1811 года, главнокомандующий Дунайской армией, генерал от инфантерии Голенищев-Кутузов был возведен, с нисходящим его потомством, в графское Российской империи достоинство. Турки сдали графу Голенищеву-Кутузову 35-тысячные остатки армии вместе с 56 орудиями. Порта была вынуждена вступить в переговоры о мире. А по его заключении Дунайскую армию возглавил адмирал Чичагов, когда Кутузов был отозван в Санкт-Петербург. Там он, по решению чрезвычайного комитета министров, был назначен командующим войсками для обороны столицы.
Так прописано в хронологии исторических фактов.
…А на самом деле, в альтернативном витке новой истории, уже начали происходить изменения.
Мы стояли в боевом порядке с раннего утра, когда с Дунаевских туманов еще не ушел предрассветный холод. Тянуло дымкой, внизу клубились испарения над травой, а впереди, за бугром, угадывалась зыбкая масса турецкого лагеря. Слышно было, как там молились, скрипели колеса, лаяли собаки и лязгали оружием: турки не спали.
Хозяин был молчалив, замкнут, осматривал в бинокль моего образца расположение неприятеля. Он уже знал, как будет действовать: не разом всей армией, а двумя ударами по флангам, как он потом сказал:
— Чтобы обойти их страхом прежде, чем взять саблей.
Полковник Резвой, худощавый, сдержанный, с давно прокуренными пальцами, подошел ко мне у батареи. В шутку бросил:
— Твои угломеры хороши, господин инженер. Если сегодня попадем, как ты начертил, то будет славная виктория.
Генерал Ланжерон, как всегда, держался с французской точностью. Был подтянут, со шпагою чуть в сторону, словно на приеме, а не на поле битвы. Однако в движениях его сквозила опытность, причем, не театральная, а настоящая, командная. Иронично, заметил я про себя: когда-то бывший союзник воюет против такого же союзника.
А он говорил кратко, по-французски:
— À vos pièces! Мы начнем, когда солнце ударит в знамена.
И оно ударило.
БА-ААММ!
Первый выстрел разорвал воздух в 6 часов 15 минут. Турецкие батареи начали отвечать слаженно, не так уж и хаотично, как мы надеялись. Картечь засвистела над головами, земля вокруг зажила, задрожала от скачек, от криков, от кованого железа, бьющего в уши. Я стоял возле одной из платформ, где применялась новая система привязки: магнит, отвес, угломер, кое-где уже с прикрепленной шкалой, сконструированной по моей подсказке. Канониры работали слаженно, по новой схеме, быстро и точно. Один из зарядных, парень с поволокой в глазу, тот, кто всегда обращался к старым воякам «дядя», немного замешкался. Резвой спрыгнул с коня, подбежал:
— Не на балу, сынок! Гляди, куда целим!
Турки, численно превосходящие нас, начали наступать вразброс, как стая летящих ворон. Михаил Илларионович выжидал. Когда крайний левый фланг линии подал первый признак нестабильности, он послал в его гущу Ланжерона. Тот провел резкий маневр, обогнул складку местности и ударил с тыла по турецкой колонне.
— Ай-я-яя! — раздался вой, такой, что волосы вставали дыбом.
Пыль, запах крови, гарь. Все смешалось в узком пространстве между холмами. Я видел, как турецкий офицер, обнажив саблю, кинулся было на батарею, но был сражен пулей в грудь откуда-то с нашей третьей позиции. Мы держали огонь непрерывно, меняя сектор каждые десять минут.
Ржали кони, стонали раненые, падали замертво скошенные противники.
— Получай, басурманин! — в пылу атаки орали наши солдаты.
— И не таких бивали под Измаилом!
— Там был Потемкин, дядя?
— И Потемкин, и Кутузов наш славный. Заряжай, малец!
БА-ААММ!
Командовал атакой генерал Николай Евдокимович Марков — человек сурового склада, с густыми бровями и почти безмолвным лицом. Он умел молчать, как умеют молчать только те, кто не по бумагам знает цену приказу. Лошадь шла почти боком, готовая в любой момент рвануться вместе с хозяином. Рущукская крепость, как будто затаившая дыхание, ждала удара. Турки, по привычке, заняли укрепления в траншеях, за валами, в полевых батареях, густо набитых пушками разного калибра. Были уверены, что мы не прорвемся, но в этот раз ошиблись. Я продолжал наблюдать бой с передовой батареи, где стояли пушки моего нового, промежуточного калибра, не прописанные ни в одном из существовавших реестров. Между старой легкой «шестеркой» и тяжелыми двенадцатифунтовыми орудиями они обладали важнейшим качеством точности. Не чрезмерная громоздкость, а достаточная мощь, не слишком долгий расчет, а увеличенный темп стрельбы. Канониры установили их на выровненной платформе, где я еще весной испытывал свою систему привязки. Теперь она работала в полную силу. Ветер северо-восточный, легкий, трава гнулась под выстрелами, и снаряды ложились точно туда, куда мы целились. Работал тот самый угломер, который я когда-то начертил ночью в Вильно.
