— Михайло Ларионыч, — сказал я как-то вечером у костра, — Вы не замечаете, что все стало происходить, м-мм… раньше?
Он прикрыл глаз и усмехнулся.
— Что именно, голубчик? Весна? Турки? Или твое удивление, что мир не стоит на месте?
Я помолчал. Объяснять ему всю глубину происходящего было невозможно. Да и, быть может, не нужно. Он, человек другой эпохи, чувствовал изменения на уровне собственного чутья, как птица, улавливающая перемену ветра. Просто называл их своими словами того века, в котором жил сам.
К середине июня турки укрепились вблизи Рущука, и Михаил Илларионович начал готовить масштабное наступление. Но не спешил. Ждал. В эти дни я проводил много времени в обозах, на редутах, у артиллеристов, обучая сержантов и прапорщиков принципам новых платформ и правил корректировки. Они смотрели на меня со смесью уважения и недоумения.
— Откудова, батенька, у тебя такие премудрости?
— Свят-свят, да этой мортирой токмо по воронам стреляти.
— Сам ты ворона, Тихон. Наш адъютант его светлости худого не сделает.
— И турка будем гнать такими чудными пушками, вашбродие?
— Еще как будем, ребята, — отшучивался я.
А сам ночами сидел над доработкой следующего устройства, которое было уже не рейкой с отвесом, а полноценной шкалой с набором линз и зеркал. Грубый, но потенциально универсальный дальномер. Это был мост в еще не существующий двадцатый век. И я чувствовал, как под этим мостом бурлит поток истории. Все вокруг становилось зыбче, неуловимее. Я начал вести на полях своих чертежей пометки: где что произошло не в срок, кто появился раньше, какой указ издан до положенного числа. Так я составлял для себя новую хронику. Не прошлого, а уже этого, настоящего, где я продолжал жить в теле Довлатова.
А потом, в один из июльских вечеров, когда все укладывались спать, и даже комендант уже прошелся с фонарем по биваку, ко мне подошел один из фельдъегерей.
— Приказано вас представить утром в ставку. Лично, — сказал он, подавая мне записку. — Велено молчать до утра.
Я кивнул, разломал печать.
«Довлатов. Завтра при Кутузове. Есть дело, касающееся ваших чертежей».
И подпись: Барклай де Толли.
…Наутро я появился в главной палатке, где Кутузов уже сидел, покачивая ногой, а рядом стоял Михаил Богданович Барклай де Толли, в новом мундире, хмурый, сдержанный, как солдат в карауле.
— А вот и наш мастер-артиллерист, — сказал Кутузов, шутя. — Проходи, голубчик. Господин военный министр желает взглянуть на твои диковинные изобретения.
Барклай кивнул и развернул чертежи, аккуратно разложенные на походном столе. Его взгляд скользил по линиям быстро, уверенно. Было видно, что человек не раз держал перед собой карты боев и инженерные схемы.
— Расскажите. Коротко. Не про железки, а про суть, — сказал он.
Я постарался. Рассказал про платформу, про координатную привязку, про возможность пристрелки и корректировки огня без зрительных ориентиров. Про дальномер, оптику, угломеры и метод поправок. Он слушал, молча. Только когда я упомянул, что это дает преимущество в скорости развертывания батарей и точности наведения, его брови чуть дрогнули.
— Это все вы придумали сами?
— Да.
— Воля ваша. Откуда у вас такие, м-мм… способности?
Вот тут я замялся, но Кутузов пришел на помощь.
— Мой адъютант обладает нестандартной памятью, Михаил Богданович. Считайте, что у него врожденная интуиция видеть вещи иначе, нежели видим мы с вами.
Барклай не стал спорить. Видимо, ему уже доложили нечто подобное. Он просто подошел к чертежу дальномера и ткнул в один узел.
— Эту конструкцию сможет собрать ваша армейская мастерская?
— Если дать людей и материал, то сможет. Точность будет не идеальной, но для начала, да еще с Божьей помощью…
— Хорошо. Это будет испытано. Если подтвердится, непременно возьмем на вооружение.
Повернулся ко мне.
— Вы остаетесь при армии в должности инструктора по артиллерийской корректировке. Будете подчиняться напрямую штабу.
Так я оказался в новом положении, в полушаге от командования. Впрочем, по званию я по-прежнему оставался тем же поручиком-инженером, но теперь ко мне прислушивались, теперь меня допускали к планированию.
А вечер того же дня выдался тихим, почти теплым. Я сидел на ящике у батареи, наблюдая, как солнце тонет за дальним берегом Дуная. Рядом шептали друг другу усталые солдаты, кто-то играл на губной гармошке, низко, печально.
— Басурман спит и в ус свой не дует, что наш Барклай с Кутузом дадут им по харе. Правильно я толкую, дядя?
— Ты, малец, ружьишко бы свое смазал, а то чем будешь по харе давать?
— Я, дядя, басурмана еще не видел, а токмо слышал о нем.
— Как увидишь, смотри, в портки не наложи, а то испужаешься…
Слышался тихий смех.
Достав из складок плаща блокнот, обмакнув перо, я записал:
«Время ускоряется. История идет не по плану. Я чувствую это в себе, под кожей. Как будто часы, дни, недели, убыстряют свой ход. Значит, скоро последуют другие события».
За спиной раздались шаги. Это был хозяин. Он тоже смотрел на закат.
— Знаешь, голубчик… Иногда мне кажется, будто мы живем в черновике какой-то другой жизни. Переписанной кем-то. Право слово, ты так не находишь?
Я не ответил. Просто кивнул. Потому что знал, что именно так и есть.
* * *
При Кутузове солдатам жилось лучше: с хлебом всегда хорошо, обмундированием довольны и муштрой не замучены. А он целые дни был занят.
«Извини меня, милая Катерина, перед любезными детками моими, что редко пишу. Подумай, какая в мои лета забота и какая работа. С полтора часа ввечеру только стараюсь не допускать до себя дел, но и тут иногда заставит визирь писать», — делился он с женой в письме.
Свободные вечера проводил в тесном кругу офицеров своей свиты, а по ночам иногда не мог уснуть, от чего получал взбучку от денщика Прохора.
По сути, насколько я знал своего хозяина, он еще с юности был живым и общительным человеком. Точнее, знал не я, а Довлатов, но мое сознание двадцатого века заменяло сейчас его мозг. Поэтому помнил, что, проведя большую часть жизни в армии, Михаил Илларионович не стал «рубакой», знающим только саблю да штык. Он любил встречаться с людьми, посидеть и поговорить не только у солдатского костра, но и в гостиной, в кругу молодых, хорошеньких женщин, за легкой, непринужденной беседой. Недаром Екатерина когда-то назначила его, боевого генерала, на трудный пост дипломата. Кутузов очаровывал дам своей внимательностью, предупредительностью к ним, своим веселым остроумием. Он был редким собеседником, потому что много знал, хорошо и интересно говорил и при нужде мог терпеливо слушать.
Вот и здесь, среди знакомых бухарестских дам, «понимающих кое-что в светском обществе», его очень забавляла суета, царившая вокруг модниц Парижа.
Когда генерал Ланжерон приходил к Кутузову посидеть вечером и отведать мадеры, то оба потешались над новыми веяниями моды, которые доходили до Бухареста с большим опозданием. Очень часто такие беседы за чайным столом вдруг прерывались приехавшим из Константинополя лазутчиком, который привозил Кутузову последние новости о враге. Насколько я знал как адъютант, разведка у Кутузова была поставлена прекрасно. Он своевременно получал вести о том, что делается в Турции и в армии великого визиря. Кутузов знал, что у Ахмеда уже не менее восьмидесяти тысяч человек, но что в Константинополе тяготятся войной. Оставалось только ждать какой-нибудь оплошности со стороны турок. Надо заставить великого визиря выйти из Шумлы. В поле Кутузов твердо надеялся разбить турецкую армию. Он хотел, чтобы турки продолжали думать по-прежнему, что русские боятся атаковать и будут только обороняться. Велел срыть крепости Никополь и Силистрию, перевезя все орудия и припасы на левый берег Дуная. На правом берегу оставался один Рущук. Рущук был приманкой. Как червяк, на который должна клюнуть крупная рыба. В качестве рыбы здесь подразумевался визирь.
