Михаил Илларионович принял меня сразу. Лицо тоже хмурилось, но голос был обычным, тихим, усталым, слегка с иронией.
— А вот и наш хитроумный Архимед… Опять с ящиком, что зовешь его «платформой огня»?
— Есть пара идей, ваше сиятельство, — я развернул наброски. — Нужно кое-что улучшить. Сошники для устойчивости. И соединения по шкале.
Стоявший рядом Иван Ильич, взяв в руки карандаш, по-своему коротко обозначил один из узлов.
— Сделай здесь крепление под уровень. Тогда офицеры не будут чертыхаться при наводке.
— А ты слыхал, Гриша, что этот немец, Барклай, меня теперь вытаскивает из забвения? — коротко подавил смешок хозяин. — Подписан рескрипт. Право слово, батенька! Александр намедни вспомнил, что старый Кутузов, выходит, полезен.
— Слыхал. Дунайская армия?
— Она самая. Пока Прозоровский слаб, я должен ее забрать. А потом посмотрим. Коли Бог даст, то снова встретимся с Бонапартием.
Я кивнул. Мы действительно встретимся. И, возможно, раньше, чем он думает.
* * *
Михаил Илларионович откинулся в кресле, накинул на колени шинель и, прикрыв один глаз, погрузился в короткий дрем. Я вышел из штаба, чувствуя в груди странную пустоту. Ветер нес по лагерю тонкий запах мяты и осоки, с реки тянуло сыростью. Прошелся между шатрами, приветливо кивая дежурным, но мысли были не здесь. Если посудить, я ведь уже несколько лет в этом теле адъютанта Кутузова.
Сколько прошло с того дня, как в моем прежнем мире я шагнул в воду, и морская волна с головой захлестнула меня на курортном побережье? Тогда-то все и случилось. Для меня здесь пронеслись годы. Я прошел с Кутузовым путь от капитанских обедов до губернаторских кресел. Я рисовал, чертил, придумывал, и все это происходило в теле не моего времени, а в эпохе, где каждая мысль могла обернуться пулей или каждая ошибка целым развалом истории.
В том же мире, в моем… там, наверное, все еще идет тот самый день. Может, жена сидит с книжкой у бассейна, кидая взгляд на прибой. Дочка просит купить мороженое. Они, быть может, еще не знают, что я исчез.
Но вернусь ли я? Да. Вернусь. Я чувствовал это. Все здесь шло по какому-то неизвестному сценарию. Возможно, я появлюсь там же, где вошел в воду. Появлюсь в один миг, в одну вспышку. Для них все это пройдет как одно моргание глаз.
Но для меня эти годы уже стали жизнью. Я стал чем-то большим, чем просто адъютантом. Я стал узлом между двумя измерениями. И, может, поэтому я чувствую, как смещаются даты, даже не зная их наизусть…
Черт! Эка, куда занесли меня мысли! Я поднял голову. На горизонте медленно клубились весенние облака. Шагая обратно к мастерской, где солдаты уже тащили разобранные детали моей платформы, я рассмеялся. Так и до шизофреника недолго осталось. Не хватало еще, чтобы во мне жили два параноика…
* * *
Бухарест встретил нас моросящим дождём и утомленной, изможденной атмосферой приграничного города, пережившего череду неудачных командующих.
Когда Кутузов прибыл сюда 31 марта, Николай Михайлович Каменский уже практически не вставал с постели. Слухи в штабе ползли осторожно, почти шепотом: молодой, всего тридцати трех лет, генерал умирал от лихорадки, не показывая внешне ни слабости, ни страха. Он держался стойко, почти демонстративно, словно хотел сохранить до конца солдатское лицо. Но Михаил Илларионович, бросив единственный взгляд, все сразу понял.
— Не везет Дунайской армии, — сказал он тихо, выходя после короткого визита. — Михельсон, Прозоровский… теперь Каменский.
Помолчал, потом вслух добавил, скорее для себя, чем для кого-либо:
— Человек предполагает, а Бог располагает…
Впрочем, как я заметил, хозяин не спешил брать в руки командование. Сначала слушал, чувствовал, смотрел. Но, даже еще не вступив в должность, отдал первый приказ. И какой!
По дороге в Бухарест мы слышали не одну жалобу от местных крестьян. Люди жили под сапогом армии, вроде своей же, русской, а поди ж ты… Пять лет войны, грабежей, реквизиций, бесконечных походов туда и сюда. Землю обрабатывали урывками, урожай спасали на удачу. От этого и голод, и озлобление, и страх.
Кутузов слушал и кивал, но не перебивал. А потом, в первый же день своего прибытия, коротко бросил второму адъютанту:
— Под страхом наказания запретить взимать подводы у крестьян.
И все. Ни длинных речей, ни особого пафоса. Просто приказ, но он грохнул в сердцах так, как грохает пушечный выстрел.
Этим же вечером в Бухарестском соборе митрополит Игнатий сказал проповедь, посвятив ее не полководцу, а человеку. Он говорил о Кутузове не как о победителе, а как о защитнике.
«Тот, кто дает надежду, а не отбирает хлеб».
Я видел, как это подействовало на людей. Иван Ильич тоже присутствовал.
— Он предотвращает голод, — сказал митрополит. — Он дает крестьянину право сеять.
И Михаил Илларионович, будто отбросив в сторону московскую рутину, засучил рукава. Так начинался его настоящий путь в этой кампании.
Прежде всего, он уточнил реальные силы. Бумажные списки говорили о сорока шести тысячах штыков. Но это была красивая иллюзия. Болезни, холодные ночи, изношенные мундиры и те самые злополучные «панталоны», не щадили солдат.
— Этим бедолагам и летом зимнее носить бы впору, — огорчался Кутузов.
Он видел армию насквозь и понимал, что долго нам так не протянуть. Русские войска были размазаны по дунайскому фронту, растянуты на сотни верст. Крепости Рущук, Никополь, Силистрия. Гарнизоны сидели как загнанные птицы, не зная, чего ждать. Предыдущие командующие использовали кордонную систему. Расставляли войска, как шашки по доске, а чего ждали, сами не знали. Но Кутузов терпеть не мог такую пассивность.
— Сиднем сидеть, значит проиграть, братец мой, — сказал он как-то вечером, листая штабные сводки. — Надо действовать, но действовать умно.
С его появлением начались перегруппировки. Стягивались силы к узлам — Бухаресту, Журже, Рущуку. Сам слушал донесения разведки, лично разбирал доклады о перемещениях турок. А те, в свою очередь, собирали армию в Шумле и Софии. Мобилизация султанов и визирей, как всегда, скрывала хаос и неповоротливость. Мы с Иваном Ильичем наблюдали, как он писал план кампании, не отрываясь от своих воспоминаний и опыта:
«Против турок нельзя воевать, как с европейцем. Не массой — расторопностью, не фронтом — корпусами, как учил нас батюшка Суворов. И пусть эти корпуса не заботятся о связи друг с другом, а пускай каждый действует по обстановке, стремительно и смело. Турки пугаются неожиданности. Ударь в лоб, и не предскажешь, в какое смятение их ввергнешь».
Он ссылался на Румянцева, помнил Измаил, знал характер врага, вялого в реагировании, собираясь использовать это полностью. Не хотел сражаться за стены, намереваясь сломать волю врага. Стал снова самим собой. Не губернатором, не дипломатом, не стариком, а тем самым Кутузовым, в котором пульсирует энергия Суворова.
Где-то внутри себя я чувствовал: мы уже близки к точке перелома, где время начнет смещаться быстрее, и мой чертеж платформы.
А испытания решили провести к северу от Бухареста, на одном из холмистых плато, где некогда располагалась старая сторожка почтового тракта. Местность была довольно удобной: открытая, с легким естественным возвышением, дававшим обзор почти в полторы версты. Под весенним небом, хмурым и тусклым, на сухом грунте выстроились три орудия. Первыми в ряд я разместил гаубицы, уже оснащенные моими усовершенствованными прицелами. Чуть сбоку стояла новая установка, простая, почти смешная, на первый взгляд. Металлический каркас с разметкой, отвесом, рамой, в которую вставлялся угломер. Но это и был прототип координатной привязки, нечто вроде огневого планшета, только в материале. Я стоял рядом, в поношенном сюртуке, с заправленными в сапоги штанами, и держал в руке блокнот с расчетами. Местный чертежник, присланный из инженерного корпуса, с подозрением поглядывал на мою конструкцию.
