— И вы… вы с этим миритесь? — Артём проглотил комок, в глазах мелькнула непонятная досада.
— А что нам остаётся? — Лидия понизила голос, едва шевеля губами. — У нас семьи, дети. Мы просто живём — вот и всё.
Антон, не мигая, смотрел на него, будто пытался разглядеть что‑то за его спиной, в тени, где всегда пахнет сыростью.
— А вы, Серов… откуда вы взялись? — голос был уже не обвиняющим, а странно исследующим.
— Из Подмосковья, — машинально выдал Артём, словно повторял заученный пароль.
— Да бросьте, — губы Антона скривились в усмешке, где скепсис и усталость смешались в одну линию. — Говорите вы не как местный. Ни слов, ни интонации. Словно чужой язык под языком.
— Я… я просто жил в разных местах, — пробормотал Артём, не поднимая глаз.
— Ага, — тихо кивнул Антон, — и немецкие журналы у вас тоже, выходит, из Подмосковья?
Лидия резко дёрнула Антона за рукав, словно хотела перехватить его слова, вырвать их обратно, пока не поздно.
— Не начинай, — голос Лидии прозвучал остро, словно хотела поставить заслон между ними.
— Да я и не начинаю, — пожал плечами Антон, глядя вбок, куда-то за Артёма. — Я просто предупреждаю. Пусть выкинет из головы всё это: и журналы, и свои уколы с запада.
Артём опустил глаза, пальцы сжались в кулак.
— Уже. Сжёг.
— Вот и правильно, — кивнул Антон, голос стал чуть мягче, но в нём всё равно царапала тревога. — Если кто спросит — скажешь, что нашёл и отнёс в архив. Всё. Не придумывай ничего сложного.
— А если всё равно будут копать? — в голосе Артёма дрожала нерешённая боль.
— Придумай себе биографию, — сказал Антон тихо, не оборачиваясь, будто говорил не человеку, а тени на стене. — Обычная рабочая семья. Отец — слесарь, мать — на фабрике. Ни сёл, ни учёбы, ни заграницы. Всё чисто, как у всех.
— Но это же ложь, — с горечью сказал Артём, в груди глухо защемило.
— Ложь тут безопаснее правды, — отозвался Антон, на этот раз серьёзно, даже чуть жёстко. — Я знал врача. Его уволили за открытку из Парижа. Просто открытка — и всё, нет человека.
Лидия тоже кивнула, взгляд её стал стеклянным, будто ушёл куда-то внутрь себя.
— Здесь правда никого не спасает. Только молчание, — прошептала она.
Они застыли в этом коридорном полумраке, в воздухе висел запах влажных стен, йода и далёкого страха. В самом конце коридора, там, где сливались свет и тень, снова мелькнула фигура — санитар остановился, медленно повернул голову, будто ловил обрывки их слов, прислушивался к дыханию.
— Видите? — Лидия едва шевелила губами, будто боялась сдвинуть воздух. — Он всё время там, караулит у двери.
— Пусть слушает, — буркнул Артём, но голос у него неожиданно дрогнул, стал ломким.
— Нет, вы не понимаете, — Лидия тронула его за локоть, взгляд у неё стал тяжёлым. — Он потом шепчет парторгу. Не важно, что там было на самом деле. Главное — что он расскажет. Только его слова и останутся.
Антон, сдвинув брови, шагнул ближе. Его лицо стало резким, как тень от столба, губы почти не двигались.
— Учись молчать, Серов. Тут если спрашивают — отвечай коротко, без эмоций. Ни шагу в сторону, ни шуток, ни улыбок не позволяй.
Лидия кивнула, добавила чуть слышно, будто выдыхала одно слово на двоих:
— И свои методы… эти твои странные инъекции — никому не показывай. Даже если они кого-то спасают. Не рискуй.
В голове у Артёма зашумело — глухо, будто издалека, как если бы кто-то открыл подвал и пошёл по ступеням вниз. Слова теряли смысл.
— Как слова могут быть преступлением, — пробормотал он, почти не замечая, как в горле стало вязко.
Лидия посмотрела на него в упор, не моргая.
— У нас может всё. Даже молчание — преступление.
За окном снег стал гуще, крупные хлопья прилипали к мутному стеклу, расплывались в жёлтом свете уличного фонаря. Лампа над их головами мигнула — холодный свет качнулся и вернулся, словно ничего не случилось. Где-то вдали хлопнула дверь, отозвалась пустотой — санитар исчез, ушёл во двор или растворился в темноте.
Антон вздохнул так, что стало ясно: разговор окончен.
— Ладно. Разойдёмся. А то сейчас решат, что мы тут кружок по интересам завели.
Лидия задержалась на секунду, её взгляд коснулся Артёма — внимательный, тревожный, как у человека, который передаёт что-то важное, но не может сказать вслух.
— Учите язык, — шепнула она на прощанье. — Без него пропадёте.
Артём кивнул, опустив глаза.
Они ушли — Лидия первой, Антон за ней, будто уносили с собой остатки тепла. Артём остался один посреди коридора. За дверью слышались глухие голоса, раздражённые шаги, скрипела катушка носилок. Снег за окном падал густо, тяжело, без звука, словно кто-то стирал мир снаружи.
Он долго стоял у мутного стекла, глядя, как белые хлопья медленно закрывают больничный двор. В груди разливался холод, какой бывает только в начале зимы, когда не знаешь, будет ли дальше весна.
«Надо учиться жить по их правилам», — мелькнуло в голове, и почему-то впервые стало страшно не за жизнь, а за себя самого.
Часть 5. Цена одного дыхания. Глава 16: Срочный вызов и прибытие функционера
Двери приёмного покоя распахнулись с хрустом, будто кто-то выбил их плечом. В зал тут же ворвался ледяной поток воздуха — свежий, хлесткий, он мгновенно прогнал запах больничного йода, смешался с эхом чьих-то выкриков:
— Осторожней! Бережно, я сказал!
В проёме показалась катилка, глухо стукнувшись колесом о порог. На ней — мужчина в роскошном тёмном пальто, лицо бледное, белее простыни, рот перекошен от боли, глаза остекленевшие, впившиеся в потолок. За каталкой двое в штатском: шаг выверенный, жёсткий, лица одинаково застывшие, будто из воска, взгляды — острые, холодные.
— Врача! Срочно сюда! — рявкнул один из них, не терпя возражений.
Артём, сидевший за столом, сдвинул бумаги в сторону, встал так резко, что стул скрипнул.
— Что случилось?
Высокий, седоватый, в строгом костюме, шагнул вперёд, хрипло выдавил:
— Боль в животе. С вечера. Теперь — хуже, видно же.
— Имя пациента?
— Михаил Григорьевич, — голос прозвучал с нажимом, будто чеканил каждую букву. — Зампред райсовета.
В зале повисла тишина, напряжённая, как перед грозой. Кто-то из персонала шепнул за спиной: «Партийный…», слова поплыли по комнате, заставили несколько человек втянуть головы в плечи.
Артём быстро подошёл к каталке, скользя взглядом по лицу больного, по рукам — пальцы дрожат, ногти вдавились в обивку. Вокруг уже сгрудились сотрудники, готовые к любому приказу.
— Пульс? — Артём бросил короткий взгляд через плечо.
— Частый, — откликнулась Лидия, уже склонившись над каталкой, пальцы её нащупывали вену, другая рука подхватывала манжетку тонометра. — Давление низкое.
Михаил Григорьевич стонал, скрючился, вцепился рукой в бок, пальцы судорожно сжимали подкладку дорогого пальто. По лицу катились капли пота, рот подрагивал, будто ловил воздух.
— Тише, тише… Сейчас посмотрим, — тихо сказал Артём, кивком позвал Лидию. — Подготовь инструменты.
— Уже бегу, — отозвалась она и исчезла в узком коридоре, дверь в процедурную хлопнула, как крышка коробки.
Из тени, подтягивая на животе застиранный халат, вышел Николай Павлович — старший хирург, высокий, сутулый, с лицом, будто вырезанным из старого дерева.
— Ага, вот и чудо-врач, — пробурчал он с недоброй улыбкой. — Всех теперь спасать взялся.
— Не время, — отрезал Артём, даже не повернув головы.
— Как раз время, — ядовито бросил Николай Павлович, уперев кулаки в бока. — Это тебе не какой-нибудь рабочий — человек партийный. Тут любой шаг в сторону — и головы нет, запомни.
— Так поможете или будете стоять? — раздражённо бросил Артём, чувствуя, как в груди поднимается злость.
— Я посмотрю, как ты сам выкрутишься, — процедил хирург, оставаясь на месте, скрестив руки.
За каталкой возник мужчина в сером костюме, высокий, сухой, с ледяным взглядом. Он окинул всех взглядом, словно размечал пространство.
