Из дальнего угла раздаётся ворчание, сиплое, сквозь зубы — Николай Павлович, опершись локтем на край подоконника, небрежно шевелит стопкой марлевых салфеток, будто ищет оправдание своей раздражённости.
— А у нас на спирт счёт идёт, — бурчит он, не глядя ни на кого, только в окно. — Потом объясняй, куда ушёл.
— Объясню, — сухо отзывается Артём, не меняя позы. В тоне — ледяная отстранённость, будто ничего не зависит от его слов, и только движения выдают напряжение. — Главное, чтобы он выжил.
Николай смеётся почти беззвучно, один уголок рта приподнимается, взгляд застывает.
— Это ты у НКВД объяснишь, — выдыхает он. — Они ждут результата, не оправданий.
— Достаточно, — Артём отрезает чужую реплику коротким движением плеча. — Лидия, давление?
Лидия уже склонилась над манометром, рукав её халата скользит по краю металлической тумбы. Тонкая стрелка уходит вниз, едва заметная дрожь в пальцах.
— Сто двадцать на семьдесят… падает.
В комнате становится ощутимо тише, словно даже лампа на потолке погружается в ожидание.
— Увеличь подачу эфира, но медленно, — произносит Артём, подбирая тембр так, будто ведёт за собой целую операционную.
— Поняла, — отвечает Лидия, чуть заметно кивая, волосы выбиваются из-под косынки, падают на лоб.
Артём склоняется над столом. Лезвие скальпеля ловит свет — едва слышный шелест ткани, когда он опускает руки, режет кожу, оставляя на ней тонкую ровную линию, из которой тут же выступает алая капля. Всё вокруг будто бы замирает в напряжённом ожидании, пока Антон, не отрывая взгляда от рук Артёма, произносит тише обычного.
— Так быстро… у вас рука не дрожит.
Антон почти шепчет, даже не для Артёма — скорее для себя, чтобы хоть как-то занять место в этом чужом, стылом воздухе. Над столом режется свет — скользит по затылкам, по холоду кафеля, по блику на зажиме. Артём не отрывается от работы, не моргает, будто вся комната стянулась вокруг его локтей.
— Не время дрожать. Салфетку.
Голос у него плоский, глухой, похож на скрежет лезвия по стеклу. Антон почти моментально вкладывает в ладонь Артёму свернутую салфетку, пальцы в перчатках чуть дрожат — но это не видно, если не смотреть слишком внимательно.
— Вот.
Лидия стоит ближе всех к крови, но будто за стеклом — зрачки расширены, губы сжаты, в них нет ни цвета, ни дыхания. Она отрывает взгляд от лужицы крови, тянет шепот:
— Чисто… чисто идёт.
Где-то за спинами, у двери, ломается тишина — сухой, скрипящий голос, будто наждаком по металлу:
— Сколько займёт операция?
Чужой голос НКВД режет атмосферу, заставляя всех внутри на секунду втянуть плечи. Артём даже не поворачивает головы — будто вопрос его касается только в другом измерении.
— Час, может, меньше.
В ответ — холодная пауза, тяжёлая, как крышка стола.
— Сделайте быстрее.
— Я делаю, насколько возможно быстро, не мешайте.
В голосе нет ни злости, ни покорности — только усталость того, кто много раз уже повторял одно и то же и устал слушать ответы. Голос из-за двери замолкает, взгляд остаётся — ощущение, будто в затылок впиваются тонкие холодные иглы.
Из угла еле слышно, с потухшей усмешкой, Николай Павлович отзывается, слова стекают в пустоту, не цепляясь ни за что живое:
— С таким тоном долго не проживёшь.
— С таким пациентом — тоже, — отрезает Артём, даже не выдохнув. — Держи зажим.
Антон протягивает инструмент, движения автоматические, но взгляд всё равно ныряет в разрез, в тонкую красную линию на коже, где с каждым мгновением становится всё больше и больше самого настоящего, густого, человеческого страха.
— Вот это приём… Вы где такому учились?
В голосе Антона сквозит не только любопытство, но и что-то нервное, чуть завистливое — как если бы он впервые увидел, как из-под ножа выходит не мясо, а работающая сложная машина.
— На практике, — Артём бросает коротко, не поднимая головы, взгляд впаян в тонкую линию разреза, будто боится пропустить миг, когда ткань начнёт сопротивляться.
— В Москве?
— Да.
Тень от лампы медленно ползёт по стене, становится длиннее, ломает черты лиц. Николай подходит ближе, тяжело ступая, будто каждое движение нужно оправдать — и самому себе, и остальным.
— В Москве так шов накладывают? — он говорит негромко, но тоном человека, привыкшего спорить за принципы, а не за результат. — Тонко… не по-нашему.
— По-человечески, — Артём отвечает чуть мягче, и голос его будто оседает на марлевых салфетках, глушит раздражение. — Меньше рубец, меньше воспалений.
— Хм. А не буржуазный ли метод? — у Николая губы кривятся, глаза щурятся, как будто он ждет подвоха, ищет, к чему бы придраться.
— Метод рабочий. Результат увидите сами.
Кто-то тяжело дышит — кажется, сама операционная сжимается вокруг их голосов. Николай уходит в себя, чуть шепчет, почти неразборчиво:
— Смелый… очень смелый.
— Скальпель, — ровно просит Артём, взгляд у него стеклянный, блеклый от усталости.
Лидия подаёт инструмент — пальцы у неё тонкие, светлые, дрожат, но не роняют, всё делает будто на автомате. В этот момент тишина становится особенно плотной — даже дыхание пациента звучит глухо, надсадно, лампа на потолке жалобно поскрипывает в такт резкому движению руки.
— Ещё зажим, — негромко требует Артём, не отрывая взгляда от края разреза. — Нет, не этот, тонкий.
Антон находит нужный инструмент, передаёт аккуратно, следя за каждым своим движением — словно в любую секунду может ошибиться и всё пойдёт прахом.
— Так… держи здесь. Осторожно.
Он почти касается пальцами чужой ладони, чувствует, как у него под перчаткой вспотела кожа. Пот скатывается по вискам, просачивается под резинку маски, и становится трудно дышать, как в тесной банке. Артём не замечает ничего, кроме операционного поля, его глаза не мигают — будто он смотрит сквозь всех, туда, где кончается время и начинается что-то совсем другое.
— Пульс?
Лидия, не поднимая головы, едва шевелит губами — движения отработаны до автоматизма, но в голосе слышен слабый, почти детский страх, который она не может вытравить ни опытом, ни стерильным светом лампы.
— В норме, — отвечает она, и пальцы на запястье у пациента дрожат только одну короткую секунду.
Артём выдыхает сквозь зубы, сам для себя:
— Хорошо. Шов…
Антон чуть подаётся вперёд, неосознанно затаив дыхание, следит за иглой, за тем, как ловко она проходит через кожу, не оставляя лишних следов — словно рисует линию не на теле, а на пустоте.
— Так аккуратно я не видел, — выдыхает Антон, в голосе уважение вперемешку с досадой. — У нас обычно грубо, как по мешку.
— Потому что вас учили выживать, а не лечить, — Артём бросает тихо, голос скользит по холодной поверхности стола, не задевая никого — только воздух между ними становится чуть гуще.
— Что?
— Ничего.
Он быстро, но не торопясь, затягивает последний узел, нить туго ложится на кожу, кончик аккуратно обрезан. Секунда — и он будто ставит невидимую точку.
— Готово.
— Уже? — Николай нависает сзади, будто хочет разглядеть обман, найти что-то не так, но не может. — Ну, ты артист.
— Проверьте пульс, — Артём не отрывается от пациента, будто всё ещё в напряжении, будто операционная не отпускает его ни на миг.
Лидия вновь прикладывает пальцы, глаза её бегают между стрелкой манометра и шеей пациента.
— Стабилизируется… дыхание ровнее.
— Всё. Перевести в палату.
В воздухе появляется новый запах — слабый, как перед грозой, или после затяжной ссоры. Антон шумно выдыхает, почти падает на пятки.
— Жив.
— Да.
Николай кивает, глаза его колючие, холодные, в них ни благодарности, ни злости — только вечная насторожённость человека, привыкшего ждать подвоха.
— Повезло тебе, Серов.
— Пациенту, — тихо парирует Артём, убирая инструменты, не глядя на собеседника.
— Хм. Это мы ещё посмотрим.
От двери вновь скрежещет чужой голос — как будто лезвием по стеклу, ломая остатки тишины.
