— Кто ответственный? — спросил он, голос будто ломал воздух пополам.
— Я, — сказал Артём, чувствуя, как на него наваливается этот взгляд.
— Хорошо, — мужчина достал блокнот, щёлкнул крышкой авторучки. — Фамилия, имя, отчество?
— Серов Артём… — начал он, но голос предательски осел.
— Громче.
— Серов Артём Николаевич.
— Звание?
— Врач.
— Стаж?
Артём замялся, чувствуя, как внутри всё холодеет, как будто ледяная вода медленно подступает к самому горлу.
— Семь лет, — выдавил Артём, слова будто тонули в гуле коридора.
Мужчина в сером кивнул, отмечая что-то у себя в блокноте коротким, жёстким росчерком.
— Продолжайте, — бросил он, даже не подняв глаз.
Лидия уже вернулась, держа перед собой лоток, на котором всё было аккуратно разложено: ножницы, зажимы, шприцы, перевязочный материал. Артём склонился к каталке, всматриваясь в лицо пациента — губы у Михаила Григорьевича посинели, взгляд метался.
— Резкая боль справа? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
— Да… да чёрт вас… аккуратней! — сквозь зубы простонал больной, сжав край каталки до белых костяшек.
— Острый живот, — быстро сказал Артём Лидии, — аппендицит, возможно перфорация. Срочно в операционную.
— Везите, — резко бросил представитель НКВД. — Быстро, времени нет.
Каталку тут же повезли к дверям, колёса громко скрипели по плитке, оставляя за собой дрожащий, металлический след. Воздух в приёмном сразу потяжелел, как перед грозой.
На ходу Артём скомандовал, не оборачиваясь:
— Лидия, запиши: температура, пульс, давление. Всё до мелочей.
Он выхватил из стопки лист истории болезни, стал быстро писать, но рука дрожала, буквы расползались по полю, будто прилипали к бумаге.
— Анти… — начал было он, машинально выводя в строке «антисептик».
— Стой! — Лидия резко схватила его за запястье, сдавила так, что ручка чуть не выскользнула. — Не пиши это слово.
— Что?
— Вычеркни! — шепнула, но голос у неё был твёрдым, как лезвие. — Пиши — «спирт».
— Почему? — он не сразу понял, что случилось.
— Потому что, если увидят «антисептик» — спросят, что за препарат. А у нас его нет. И объяснять некому будет.
Артём посмотрел на неё, в глазах застыли сразу тревога и растерянность. Потом резко зачеркнул написанное и переписал, как велела Лидия. В коридоре скрипели носилки, хлопала дверь операционной, а на душе оседала вязкая осторожность, будто новая кожа.
— Всё, — пробормотал Артём, скомкав лист и бросив короткий взгляд на Лидию. В висках шумело, ладони вспотели, будто каждое слово могло стать доказательством против него.
Рядом Николай Павлович криво усмехнулся, скрестив руки на груди.
— Новички, — с ленцой бросил он, прищурившись. — Даже писать толком не научились.
— Лучше писать, чем болтать, — резко отрезал Артём, склонившись снова над бумагами.
Старший хирург вскинул брови, поджал губы:
— Ну-ну. Только не забывай, кто за всё головой отвечает, если что-то пойдёт не так.
Михаил Григорьевич на каталке снова застонал, захрипел, сжал простыню в кулаке:
— Делайте что хотите… только быстрее! Не тяни!
— Всё будет, — коротко пообещал Артём, выпрямился и повернулся к представителю НКВД. — Нам нужна стерилизация инструментов, эфир, кипяток, всё по списку. Срочно.
— Получите всё, — спокойно и даже почти с ленцой ответил тот, отступая на пару шагов. — Только чтобы он к утру был жив. Не ошибитесь.
Он задержал взгляд на Артёме, не мигая — глаза у него были какие-то странно пустые, прозрачные, в них не отражался ни свет ламп, ни суета вокруг.
— Поняли?
— Понял, — ответил Артём, стараясь держать голос ровно.
— Хорошо. Мы подождём здесь, — сказал мужчина и, словно всё решил, достал из внутреннего кармана сигарету, щёлкнул зажигалкой.
В углу, у двери, стоял санитар — тот самый, что всегда крутился на виду. Он сжимал в руках блокнот, ловил каждое слово, взгляд у него был липкий, жадный, словно он собирал трофеи.
В коридоре запахло табаком, эфиром и отчаянием.
— Эй, ты, — Артём резко повернулся к санитару, тот стоял у двери, будто врос в стену. — Воду и простыни неси, живо.
Санитар кивнул медленно, взгляд у него остался приклеенным к Артёму — в глазах что-то тянущее, внимательное, настороженное.
— Слушаюсь.
Когда он вышел в коридор, за ним тянулся холодок, словно тень оставалась в проёме. Лидия наклонилась ближе, голос её почти исчез в общем шуме:
— Он опять смотрит.
— Пусть, — отрезал Артём, взгляд был жёсткий, сейчас ему казалось, что нет времени даже на страх. — Сейчас не до него.
— Всё до него, — прошептала она, глаза мелькнули в сторону двери. — Особенно теперь. Смотри, не ошибись…
Николай Павлович наблюдал за ними с усмешкой, в лице — нескрываемое удовольствие от напряжения в воздухе.
— Так, значит, лучший врач? — протянул он, скрестив руки. — Сам НКВД выбрал. Вот теперь и посмотрим, чего ты стоишь на самом деле.
— Я не ради них, — коротко бросил Артём, не сводя глаз с пациента. — Ради него.
— Все так говорят, пока не сядут писать объяснительную, — хмыкнул старший хирург, в его голосе скользнула усмешка, будто он знал, чем всё кончится.
Из коридора донёсся глухой стук — санитар вернулся с железным ведром, шум воды заглушил разговоры.
— Вот, как просили.
— Ставь сюда. И инструменты неси на стерилизацию, — бросил Артём, уже не оборачиваясь.
Санитар поставил ведро, повозился у стола и, всё так же медленно, вышел из комнаты, дверь за ним прикрылась с характерным скрипом. В помещении стало тише, будто вся суета вдруг свернулась в один узкий пучок света под лампой.
Лидия протянула свежий халат, взгляд её был тревожным, почти испуганным.
— Серов, аккуратней, — сказала она очень тихо. — С таким пациентом… любое слово, любой шов — всё может против тебя повернуться потом.
Он молча надел халат, торопливо застёгивая тугие пуговицы.
— Понял, — сухо отозвался, сам себе удивляясь, как спокойно это прозвучало.
За окном завыл ветер, по двору промчалась чья-то тень, хлопнула дальняя дверь, где-то наверху с глухим стуком осыпался снег с подоконника.
Представитель НКВД затушил сигарету о стену, бросил окурок в ведро, шагнул ближе:
— Начинайте, — сказал он, и в этом слове не было ни угрозы, ни поддержки — только констатация.
Артём глубоко вдохнул, пальцы похолодели, взгляд на мгновение задержался на лице Михаила Григорьевича. В ушах стучало, будто вместе с пульсом гналась вся эта больничная ночь.
«Если ошибусь — конец», — мелькнула у него мысль, резкая, как вспышка.
Он подошёл к столу, чувствуя, как собственные шаги отдаются эхом в чужом, неподвижном воздухе.
Глава 17: Рискованная операция под наблюдением
Лидия застёгивает на себе халат — тугой, тусклый, с налипшей у воротника ворсинкой, которую она машинально щипает двумя пальцами. Косынка ложится поверх волос — короткое движение, и завязки затянуты так крепко, что у виска проступает бледная полоска. Она не смотрит ни на кого, будто бы растворяется в собственном дыхании, которое отдается в ушах ровным, тяжёлым шумом.
— Эфир готов, инструменты кипят, — голос у неё глухой, сдержанный. Поворачивает к Артёму только затылок. — Всё стерильно, насколько возможно.
В воздухе тягучий запах влажной марли и пара, от двери сквозняк приносит еле слышный металлический привкус спирта и карболки, уже въевшихся в стены. Артём стоит почти в тени — холодная полоса света скользит по его лицу, как лезвие.
— Насколько можно — не подходит, — коротко отсекает он. — Протри спиртом. И дважды.
Антон, уже присев у изножья стола, чуть дергает бровью, будто изумляется, хотя в движении больше усталости, чем удивления.
— Спиртом? Мы обычно… карболкой…
— Карболка раздражает ткани, — не повышая голоса, отвечает Артём. — Спирт.
