— Жентельмен твой Бонапартий, аки с меня вол с телегой.
— Он не мой, ща как врежу в рыло…
Говорили разными словами, иногда даже дрались, но, сходились на одном. Александр был не чета корсиканцу, ни в уме, ни в таланте. И во всем винили Тильзит. В гостиных сетовали, зачем государь пошел тогда на поклон к Наполеону? Всех тревожило одно: идет война, а куда от нее побежишь? У господ не хватало денег, а у челяди воли. Ежедневно к городским шлагбаумам подъезжали десятки карет, колясок, повозок и телег с семьями дворян и беженцев. Сундуки, корзины, мамки с детьми, горничные, лакеи… Казалось, вся Рига бежала в Петербург.
Время хоть и ускорялось для меня, а все же шло как-то медленно — черт бы побрал все эти их физические парадоксы. К тому же, куда-то пропала Люция. Мне пришлось наводить справки, чтобы узнать неприятную новость. Оказалось, она покинула Петербург, даже не простившись ни с кем, прихватив несколько моих чертежей. И пусть они были липовыми, но сама суть, что столь прелестная дама, говоря языком моего двадцатого века, меня просто-напросто «кинула», вот здесь как раз и было больно в душе. Получается, вела двойную игру?
— Любоффь-моркоффь, она такова, братец мой, Гриша… — глубокомысленно заключал Резвой, надеясь, что поддерживал меня такой вычурной фразой. Даже добросовестно чесал затылок.
А тем временем в Петербург прискакал долгожданный курьер, весь в пыли, на едва живой лошади. Передал, что император Александр все-таки привел Первую Западную армию в западню.
Михаил Илларионович окончательно помрачнел и перестал разговаривать даже с нами. Ходил по кабинету, стоял в раздумье у окна, барабаня пальцами по стеклу, или лежал на диване, закрыв глаза. Ворочался, молчал, но не спал. И ночью спал мало.
— Готовиться надобно к худшему, соколики мои, — сказал он спустя пару дней, возникнув перед нами внезапно, как чертик из табакерки.
И опять погрузился в молчание…
Глава 23
В следующие дни, когда армия стояла у Дриссы, от курьеров и ямщиков слышали одно: Наполеон якобы перед войной отправил в Россию сотни шпионов, ведь недаром во многих городах прошлым летом возникали пожары. Шпионов достаточно развелось всюду, и первым из них упоминался Барклай де Толли. Иван Ильич даже хохотал по этому поводу, а Резвой шутливо крестился. Вот тут у меня в плане истории был пробел. Я не помнил из школьных учебников, чтобы Барклая обвиняли в шпионаже. Да и какая редакция моего времени рискнула бы издавать такие нелепые слухи, тем более в школьной программе? Позднее, когда я там, в своем времени, что-то мельком читал про Кутузова, мне тоже не попадались такие выводы. Но, оказывается, они тут ходили среди народа. Поговаривали, что с каким-то полком все время шла женщина. Один солдат вздумал на привале приударить за ней, хотел обнять, женщина стала вырываться, платок съехал с головы, и солдаты увидали, что у женщины голова-то стриженая. Ее схватили и обнаружили: это мужчина…
— Будто бы Барклай в платье, — судачили люди.
— Ага. И в лаптях на босу ногу.
— А куда бежал-то, дядя?
— Не бежал, малец, а шпионил. Бонапартий его прислал, значит-ца, государя-то нашего обмануть.
— Скажешь тоже, дядя. Барклай, он же при армии, какое там платье?
После таких разговоров на улицах Михаил Илларионович с досады не прикасался к карте. А теперь глянул. Разрыв между двумя нашими армиями с первоначальных ста верст уже достигал трехсот! Мне вспомнилось, как в одном вестнике Наполеон хвалился перед Европой: «Барклай и Багратион больше не увидят друг друга!»
— Удастся ли Петру Ивановичу прийти раньше французов в Минск? — спрашивал ни у кого Кутузов, как бы размышляя с самим собой.
В июне над Невой стояла атмосфера, как перед грозой. Протоколы, слухи, бульварные листки переполнились разговорами о войне, о полках, стянутых к западным губерниям, о Наполеоне, чье имя звучало теперь не как титул, а как заклятие. И хотя формального объявления еще не случилось, многие, особенно те, кто сидел в кабинетах, уже не сомневались: грянет, да еще как грянет! Война уже началась.
Из Литвы, с Волыни, шли рапорты, перехваченные послания, тревожные намеки купцов, французские деньги в руках польских агитаторов. Все это и многое другое сыпалось к Кутузову, как крупа в решето. А он знай, да отсеивай слухи. К тому же у нас было беспокойство того, что должно было развернуться в тылу, в самом сердце империи, под самой канцелярией. Уже давно кое-что из разработок, что мы с Иваном Ильичом пробовали скрыть под благовидной надписью «экспериментальные образцы», начинало вытекать наружу. Письмо от Платова только подтвердило: в Туле был замечен человек с чертежами новой артиллерийской системы, пусть и искаженными. Как он туда попал, этот человек кто его провел, так и осталось неведомо, но Иван Ильич не сомневался, шутя:
— Просачивается что-то, братец. Может, и через меня. Может, и не только через меня, а и от нашей челяди. Вон, гляди, Нечипор или Маринка. Ну, чем не французские лазутчики?
Спустя день мы с Кутузовым прибыли в Министерство на экстренное заседание Комитета. Голицын шагал рядом, в новеньком мундире, но с видом, будто его повысили до генерала. В зале уже гудели, перешептывались, писали записки и разрывали их тут же, боясь аракчеевских ищеек.
— Государь не высказывается прямо, — говорил кто-то в углу, — но ясно, что приказ войскам будет вот-вот. К тому ж, господа, по данным разведки, во дворце снова зашевелились австрийские подручные. Не забыли старые союзы.
Кутузов, как всегда, молчал, сжимая в пальцах табакерку. Лишь когда слово дали ему, поднялся и, не взяв с собой ни одной бумаги, произнес:
— Милостивые государи, Петербург не только столица империи. Это знамя. Не дадим дрожать нашему стягу. Усилим внутренние кордоны, наладим инженерные работы, как я уже приказывал дважды. Господин Довлатов, — обратился он ко мне, — составьте список производств, пригодных к немедленному переходу на оборонные нужды. — Подмигнув едва заметно, тихо добавил. — В том числе и твои нужды, голубчик.
Когда вернулись, то сразу спустились с Иваном Ильичем в мастерскую. По настоянию хозяина, к нам приставили еще двух денщиков, но я отправил их в дальнюю комнату, где можно было считать гайки, пока мы перебирали проекты.
— Второй чертеж? — спросил Иван, кладя на стол тонкий рулон бумаги. — Перепроверил?
— До тошноты. Если они и соберут это, их пушка не выстрелит. А если и выстрелит, то попадет не туда.
— Славно, батенька, славно. А теперь пора думать о твоем чудном светоче. Что, если применить такие в войсках? По ночам будет светить солдатам колдовским огнем.
— Нету тут колдовства, Иван Ильич. Я же говорил, простая физика.
— Сия наука нам недоступна, братец. Тебя бы в Академию княгини Дашковой, да поздно уже. Почитай, ты второй Ломоносов у нас отыскался.
Мы подошли к деревянному ящику, в котором, скрипя валами, вращался маленький ротор, что-то подобие динамо-машины. Я присоединил пружинный механизм, завел ручкой, как часовой корпус, и направил ток на проволочную спираль, вбитую в обернутую стеклом медную рамку.
— Готовы? — спросил я, улыбаясь. — Век ламповых ночей наступает! (И откуда взялась такая лирика, черт побери?)
— Дуй, сокол, — сказал тот, отступая к стене.
Я повернул ручку: БАЦ!
Спираль сперва потемнела, потом зашипела. И вспыхнула. Слабый, но настоящий свет пролился на рабочий стол. Тень от отвертки дрожала на стене как солнечный зайчик.
— Мать честная, — выдохнул Иван Ильич, — да мы… да мы сейчас чертей к Пасхе выведем!
— Ур-ра-а! Получилось!
Мы смеялись.
А под вечер, когда в мастерской я остался один, вернувшись за забытой папкой с формулами, вдруг заметил, что входная дверь приоткрыта. Сквозняк? Вроде нет. Значит, кто-то здесь был посторонний, пока я отлучался. На столе ничего не тронуто, ни лампа, ни чертежи. Лишь на полу, между двумя ящиками, что я сам сдвигал днем, лежал предмет. Маленький, круглый, блестящий.
