— Вам передадут инструкции как всегда через меня. Или кого-то еще. Следите за людьми в перчатках без пуговиц, это будет одним из знаков.
Посмотрев ей вслед, как она удаляется к выходу, мне пришлось возвратиться к Голицыну. Тот с бокалом в руке обсуждал в кругу офицеров последние новости. Михаил Илларионович беседовал в соседнем зале с князем Мещерским, Иван Ильич танцевал с какой-то графиней, а полковник Резвой распекал лакеев, что редко подносят вино. На этот раз Люция не растворилась в толпе, как прежде, а при выходе помахала изящной рукой на прощанье.
…В ту же ночь Кутузов разбудил нас, когда до рассвета было еще далеко. Глаза его были красны, в мундире остались складки от вчерашнего вечера. Держа в руках карту, прижимал к ней полоски бумаги с пометками.
— Французы все-таки не дали сойтись двум нашим армиям.
Мы переглянулись. Спать расхотелось мгновенно.
— Бонапартий движется по трем направлениям: Макдональд на север, Жером через Гродно, а сам император, чтоб его конь ногу сломал, идет прямиком на Вильно. Все у них, у чертей, быстренько слаженно, все точно как при покойном Фридрихе.
— А Багратион? — спросил Резвой.
— Идет на Березину с божьим умыслом. Пытается соединиться с Барклаем, но у них все еще триста верст промеж собой.
Обвел нас единственным глазом, во взгляде которого таилась решимость.
— Примите приказ, господа. Петербург готовить к обороне теперь уж точно не по бумаге, а на деле. Все, голубчики, начиная от Луги до Шлиссельбурга, посты, переправы, складские дворы, заводы перевести на военное положение. Довлатов, ты знаешь, что делать. Голицын, обеспечишь ему допуск во все военные мастерские. Резвой, скомандуешь проверку путей. Пусть не пройдет ни одна повозка без отметки. А ты, Иван Ильич, соколик, отпишись Матвею Ивановичу, каково у нас положение дел в граде Петровском.
— Вы полагаете, он пойдет на Петербург? — осторожно спросил Голицын.
— Я ничего не полагаю, — сухо отрезал Кутузов. — Я готовлюсь ко всему. — Развернул карту на столе. — А главное, соколики мои, нам нужен шанс. Шанс объединить армии и дать бой в нужном месте при нужном времени. Вот так. Ради такого, батеньки, пусть град Петровый станет не городом-фонтаном, а городом-крепостью.
Глава 24
Я замечал, как уныние охватило всю столицу. В присутственных местах царили сутолока и неразбериха. Все дела останавливались. В канцеляриях и коридорах стояли настежь раскрытые шкафы, на столах и на полу громоздились горы связок с папками, а по лестницам таскали сундуки, спасая имущество. В моем мире такая суматоха называлась бы эвакуацией. Пахло пылью, мышами и сургучом. Слышался визг пилы и стук молотков. Учреждения спешили отослать куда-нибудь подальше на восток архивы, а кое-кто из начальства отправлял заодно и свои картины, фарфор, бронзу. На Неве, у пристани против здания сената и синода, стояло несколько больших барж: готовились увозить глыбу-камень Петра. Потом вовремя одумались, памятник решили оставить на месте. Как по мне, то дошло до абсурда. Накануне вывоза, когда уже снарядили десятки телег с подводами, к сенатору князю Ростову, которому была поручена отправка памятника, пришел какой-то чиновник и рассказал дивный сон.
— Шел я мимо памятника, ваше превосходительство, и бронзовый конь вдруг сорвался, понес царя на Каменный остров, а Петр крикнул народу: «Не бойтесь за Петербург, потому как я охраняю его. Доколе я здесь, Петербург вне опасности!».
— И что же ты? — скептически хмыкнул Ростов.
— А я бегом к вам с утречка. Негоже, как я полагаю, нам камень сдвигать с места.
Ростов решил не вывозить памятника, отчего я едва не расхохотался. Но о чудесном сне почт-директора тотчас же узнала вся столица. Не проходило дня, чтобы на церковной паперти или на рынке не возникал бы вдруг слух:
— Холера его забери, того Бонапартия. Не вырвет француз этакую глыбу.
— Бабоньки, а памятник-то Петру увезли вчерась!
— Не может быть! Не кричи, аки не знаешь. Сам видел, стоит себе величаво.
— Ей богу! Селедочница Дарья своими глазами видела, как увезли родимого! Один камень оставши!
— Охти мне!
— Спаси, царица небесная!
Из коляски нам с Иваном Ильичем было видно, как к Сенатской площади стекался народ. Подходя к Исаакиевскому собору, люди издалека с тревогой всматривались, вытягивая шею, убеждались, что и конь, и всадник на месте.
— Стоит, целехонек, слава те хосподи! — крестились бабы и, успокоенные, уходили домой.
Для нас всех, разбирающихся в общей военной обстановке, пришла из ставки приятная новость.
— Император оставил армию, господа, — объявил радостно полковник Резвой.
Александр всюду и везде хотел быть первым, насколько мне виделось в те дни. Когда в апреле он отбыл в войска, в Вильне льстецы говорили ему:
— Государь, вы как Петр Великий, становитесь сам во главе русских войск!
А теперь волей-неволей приходилось сознаться, что никакого Петра из него и не вышло.
— Токмо мешает своим присутствием Барклаю, — хмуро делился Прохор со служанкой Маринкой. — Вот ты, девка, ни беса не смыслишь в этакой науке, а наш Ларивонович-батюшка еще мне в Горошках говаривал, что из нашего царя воин аки из тебя королевна.
Маринка за такие слова стегала Прохора тряпкой:
— Ведь при Аустерлице их величество чуть не погиб!
А тут снова на горизонте взошла тусклая звезда Аракчеева. Последнее время он меня оставил в покое, но, как размышлял Иван Ильич, такая передышка могла длиться недолго. Рано или поздно, моя связь с Люцией и ее тайными хозяевами могла обнаружиться. Что тогда?
— А тогда братец мой, придется тебе скрыться у Платова. Тот со своими казаками не даст тебя спеленать.
Между тем нам стало известно, что из ставки у Полоцка Александр написал воззвание не к Петербургу, а к «первопрестольной столице нашей Москве». В Петербурге народ толпами стоял у желтых листков, расклеенных повсюду, слушал, как священники читают воззвание в церквах:
«Неприятель вошел с великими силами в пределы России. Он идет разорять любимое наше отечество. Да встретит он в каждом дворянине Пожарского, в каждом духовном Палицына, в каждом гражданине Минина».
Потом Александр из Полоцка уехал в Москву.
— Стало быть, государь решил поддержать тамошний дух, — поделился Резвой. — Может, он ждет, что в первопрестольной народ опять попросит его стать во главе всей русской силы?
После ночной тревоги Кутузов вызвал всех в кабинет. Голицын, Резвой, Иван Ильич и я расселись по креслам. Сам хозяин стоял у окна, в халате и тапках на босу ногу. Прохор только что вынес таз с горячей водой для парки суставов. На столе лежала карта, исписанная разноцветными линиями со складами, фортами, участками дорог, где телега с грузом уже становились объектом стратегического значения.
— Господа, — начал он, не поворачиваясь, — мы не знаем, пойдет ли Бонапарт на Петербург, или же сразу уткнется в Москву. Поэтому, с сего часа столица живет по законам осадного положения.
— Приказ уже подписан? — уточнил Голицын, перебирая бумаги.
— Я и есть приказ, — буркнул Михаил Илларионович. — Резвой. Твои люди на верфи, на порту, на дорогах готовы ли, как я велел?
— Готовы.
— Умница, батенька. Особенно проследи за путями на юго-запад, к Новгороду и Пскову. Оттуда могут прийти и товарищ и враг.
— Есть, ваше сиятельство.
— Голицын. Все форты в состоянии ли готовности?
— Милости прошу наблюдать.
— Это лишне. Свяжись с генерал-майором Шведе. Пусть вспоминает артиллерию, а не котлеты.
— Слушаю.
— Иван Ильич, голубчик, на тебе вся переписка с государем и Аракчеевым. Не дай господь еще эту чуму Зубова к нам занесет. Постарайся быть с ним тонким в политесе.
— Учту, Михаил Ларионыч.
— А ты, Григорий Николаевич… — взглянул на меня особым, чуть прищуренным взглядом зрячего глаза, — составь список того, что мы можем произвести сейчас, не через месяц, не через два, а сегодня. Все, что может осветить, укрепить, зажечь или поразить.
