Я поднял его. Вот черт! Монета. Французская. На одной стороне изображение Марии-Луизы в профиль, а на другой герб императора. И дата: «1813».
Я замер. Ни в нынешнем году, ни, тем более, в этом месяце такой чеканки быть не могло. Это просто абсурд! Этот предмет противоречил всем законам природы, если, конечно, не был подделкой. А может…
А может, Наполеон уже стал чеканить наперед, на следующий год, уверенный, что и в будущем он будет императором?
— Ну, значит, я не один с грядущим на короткой ноге, — прошептал я.
И выключил лампу.
Тьма окутала мастерскую. Снаружи, из-за угла, брезжил поздний петербургский свет. Я бросил последний взгляд на блестящий металл и спрятал монету в записную книжку, в тайник под кожаным клапаном. Подумал, пусть лежит, как напоминание, а может, и как предостережение чего-то непонятного для меня.
А наутро я не успел добраться до завтрака, как меня окликнул в передней Нечипор:
— Господин Довлатов, к вам посетительница. Просят, значит-ца, принять, Говорят, по делу важному, не откажите.
Я вышел, на ходу поправляя сюртук. На пороге стояла та самая Люция, что покинула Петербург, не простившись. Взгляд был спокоен, почти равнодушен, но губы дрожали, будто решалась что-то сказать, но сдерживалась, храня чью-то сокровенную тайну.
— Простите меня, Григорий Николаевич, что так внезапно уехала. Хозяева вызвали в Вену, куда я отвезла ваши чертежи. Не было времени даже проститься.
— Прошу вас, не стоит, — поклонился я в ответ, предложив кресло. — Могли бы хотя бы ради нашей дружбы записку какую оставить.
— За мной следили.
Я кивнул, присаживаясь напротив. Стук часов в коридоре отбил восемь раз.
— Я не знала, передадут ли меня обратно. Венские… мужи науки — они… не всем довольны. Ваш чертеж, он вызвал споры.
— Споры? — переспросил я.
— Некоторые сочли его подделкой.
— Но ведь именно этого мы с вами и хотели. Пусть гадают. Пусть мечутся. Пусть собирают пушку, что не выстрелит, и лампу, что не зажжется. Вы же знали об этом, и все же вернулись, — произнес я, стараясь держать голос ровным. — Значит, спор решен?
— Не совсем. Но… — она достала из сумки тонкий лист пергамента. — Мне поручено передать вам вот это.
Бумага была парижского отлива, водяной знак с лилией, углы чуть опалены, как будто торопливо вытянуты из пламени. Пахла горьким воском и сырой кожей, будто это письмо провело ночь в походной сумке на привале. Слова были начертаны тем самым причудливым, сухим почерком, что я уже видел однажды, на клочке бумаги с припиской «R. G.»
« Нас интересуют новые проекты, созданные вами. Не во вред вашей державе и не военные, а научные. Если потребуется, оплатим золотыми франками. Ваши зачинания в науке могут вывести ее на новый уровень. Не откажите в удовольствии. Тайные друзья по науке. R. G.»
Я поднял глаза.
— Снова этот загадочный ЭР ГЭ. Кто он такой, наконец?
— Мне пока не дозволено открыть вам этого. Позднее, возможно, если вы согласитесь сотрудничать и дальше, он сам к вам явится.
— Хорошо. А вы сами-то читали эту записку?
— Я знала, что будет в ней, — просто ответила она. — Они считают вас… возможностью к новым открытиям. И угрозой в равной мере.
— А вы, Люция? Кем считаете?
Она замолчала, потом встала. Подошла к окну, как будто разглядывая сад, в котором, разумеется, не было ни сада, ни цветов, а только клумба с подвявшими кустами и полуголая липа. Пальцы слегка подрагивали.
— Я однажды слышала, как один человек сказал: «Будущее не выбрать, но можно помочь ему случиться». Вот и все, что я вам пока могу сказать.
Мне хотел бы задать еще пару вопросов, но она уже шла к двери.
— Вы будете на балу у княгини Мещерской? — спросил я ей вслед.
— Буду. Но не ради вальса.
Дверь захлопнулась мягко, почти незаметно, от которой отшатнулся Нечипор, будто наклонившись, смести пыль в совок. Вот же паршивец! Я уже не раз замечал, как он тайком прикладывает ухо к дверям, когда мы собираемся все вместе в кабинете хозяина.
Ладно. Запомню. Потом разберусь.
* * *
К вечеру Михаила Илларионовича пригласили во дворец. Формально по случаю бала, который устраивал один из высокопоставленных вельмож с целью «вдохновить офицеров и заграничных гостей в эти непростые дни». По сути же, это была очередная дипломатическая ярмарка, где торговали тайнами и секретами политики.
— Вы будете блистать, ваша светлость! — сказал Голицын, затягивая пояс на новеньком кафтане хозяина. — Только, чур, танцевать за меня не будете.
— Уж постараюсь, батенька, — рассмеялся Кутузов, поправляя манжеты. — А вы, князь, не потеряйтесь в толпе тех, кто будет поднимать платочки от дам.
Второй адъютант хмыкнул и, мигом став серьезным, добавил:
— А между прочим, слухи идут тревожные. Кто-то в Комитете будто бы намерен предложить… перемещение ставки ближе к Москве. Под предлогом «более быстрого реагирования».
— Кто?
— Не знаю. Но говорят, что у Аракчеева снова открылся интерес к оборонным проектам. И Платон Зубов зачастил в его канцелярию. Представляете?
Кутузов сменил улыбку на хмурость.
— Зубов?.. Тот самый? — переспросил я. — Старый фаворит?
— Он самый. С ухмылкой, как и прежде, но нынче уж не по нежным делам. Видели будто бы у него папку плотную такую. Подписана: «раздел 6. Новое военное устройство». Где-то я это уже слышал, Григорий Николаевич. Где-то в твоих разговорах…
Сердце сжалось. Неужели и до них Зубова дошло? Или же кто-то опережает меня? Или… я сам себя подставил?
Михаил Илларионович направился к выходу. Там, у коляски, ожидал Иван Ильич. Полковник Резвой сидел уже внутри.
— Осторожнее, князь, — сказал я, следуя за Кутузовым. — Есть вещи, которые лучше не обсуждать даже в бальной зале.
— Вот и узнаем, — усмехнулся он. — Вперед. Нас ждут фанфары, дамы… и, возможно, новые слухи.
Доехали быстро, пугая собак под копытами тройки. Бал был устроен в одном из залов Аничкова дворца. Хрусталь, шелка, табак, глянец, пудра, тайные взгляды. Все было на месте. Гремела оркестром мазурка. Лакеи разносили шампанское, которое во время войны казалось тут чудом света. Люция стояла у колонны, в голубом платье, под цвет вечернего неба, с жемчугом в волосах. Заметив меня, подошла не сразу. Лишь когда заиграл менуэт, и несколько пар удалились в соседний зал, шагнула ко мне, присев в реверансе. Я поклонился, взял под руку и повел в первом танце.
— Вы были правы. Им нужна не пушка и не военная мощь, — шепнула она в такт музыки. — Им нужны ваши принципы с вашими выкладками, что не связаны напрямую с разрушением. Им интересна логика, которая вас ведет, и то, откуда вы все это черпаете.
— И за это они платят французскими золотыми?
— За это они готовы предложить… защиту, влияние. А, если потребуется, то и отрыв от вашей армии, от ее догм и надзора.
— А вы как считаете? Мне стоит отрываться?
Она помолчала, перейдя на танцевальный поклон.
— Я считаю… вы уже оторваны. С того дня, как впервые заговорили о дивном свете, что горит без масла и фитиля.
Я сделал шаг в сторону, не выпуская ее рук:
— Они хотят, чтобы я с ними делился наукой?
— Да. Они хотят, чтобы вы с ними думали не над военными проектами, а над открытиями для людей.
— А Кутузову это понравится?
— Поверьте, он слишком умен, чтобы не понимать масштабов вашего разума. Но для него главное победа, а для нас… для некоторых из нас… важнее, что будет после нее.
Я ощутил, как пространство вокруг стало тесным. Музыка заглушала мысли. Бальный зал вдруг показался чересчур пышным, словно гробница фараона, что я видел по телевизору в своем времени. И все это, вся эта пышность — заметил я про себя — на фоне разгорающейся войны.
— Я подумаю, — сказал я наконец. — Только не сейчас. Не в этом зале, не под этот менуэт. Пусть Наполеон сначала попробует пройти сквозь нас.
Люция кивнула.
