— Сюда, — коротко бросил Артём. Подхватил мальчишек под локти, втолкнул их за облупленный угол, к стене, где облезлый плакат о бдительности прилип к кирпичу, словно мёртвая кожа. Трое вжались в тень, скрючившись, стараясь не дышать, даже не шелохнуться.
Двое патрульных прошли почти впритык — лица расплылись в мутном луче, фуражки, как нарисованные, тени длинные и косые, шаги вымеряли ритм, будто в строю.
— Следы мелкие, смотри, — сказал первый, и его голос казался совсем посторонним, будто сквозь воду. — Вон они, как бы детские.
— Вон тот переулок проверь, — отозвался второй, и фонарь полоснул по снегу, высветил отпечатки валенок, мелькнул на стене и исчез.
Шаги унеслись, растворились где-то в глубине подворотен. Женя выдохнул громко, будто разлепил внутренний комок.
— Они за нами, сто процентов, — прошипел он сквозь зубы, пытаясь унять дрожь.
— Нет, — ответил Артём так тихо, что едва услышно. — Просто ищут кого-то похожего.
— Похожего на кого? — вдруг резко бросил Женя, сжал кулаки, словно от этого становилось теплее. — На нас, что ли? На тех, у кого никого больше нет?
Артём не ответил сразу. Только посмотрел — мимолётно, вскользь, словно ищет в этом взгляде какую-то опору.
— Не знаю, — произнёс он, перебирая слова, будто они мешались в горле. — Но я точно не хочу, чтобы они нашли вас.
Вдруг Боря захрипел, согнулся, кашель вырвался рвано, будто что-то вырывают с мясом. Артём присел, колени хрустнули, быстро сунул руку в подкладку пальто, достал крохотный пузырёк...
— Что это? — Женя навис над рукой Артёма, глаза тревожные, тёмные, будто у старика, который всю ночь не спал.
Артём даже не повернул головы — пальцы ловко вытащили пузырёк, крышка заскрипела, запах ударил в нос резко, аптечно.
— Лекарство. Успокойся, — бросил он через плечо, привычно, будто на автомате.
— Опять вонючее? — сжалился Женя, морща нос, но отступать не стал. Лицо его растянулось в жесткую, почти взрослую гримасу.
— Зато помогает, — Артём мазнул жёсткими пальцами по груди Бори, размазывая горький холодок по синеватой коже. — Потерпи, парень.
— Щиплет… — выдохнул Боря, тонко, совсем по-детски.
— Значит, живой, — коротко усмехнулся Артём, вглядываясь в его лицо. «Вот бы ещё продержался до утра, — мелькнуло. — Хоть бы к утру без температуры…»
Женя скользнул на корточки рядом, мокрый от снега рукав прижался к письму, которое он так и не выпускал из рук. Бумага мялась, становилась частью его тела — чужая, ненужная, но единственная ниточка, связывающая с прошлым.
Вдруг Женя заговорил быстро, как будто слова рвались наружу из темноты.
— Они забрали родителей… просто пришли ночью, и всё. Сказали — «вредители». Маму — в одну сторону, отца — в другую. А мы… мы тогда прятались под кроватью, и всё слышали. Всё до последнего слова.
Артём кивнул — жестом взрослого, который уже ничему не удивляется. Его рука скользнула по волосам Бори, тот всё ещё хрипел, тяжело втягивая воздух.
— Сколько это было? — спросил Артём, не отрывая взгляда от пузырька.
— Год назад, — Женя мял письмо до дыр. — Потом нас в детдом. А там…
Он вдруг споткнулся о слово, будто внутри что-то заклинило.
— Там били? — негромко спросил Артём.
Женя кивнул, прикусив губу. Глаза его бегали в стороны, но слёзы не выходили — будто больше не на что было плакать.
— И голодно. Кто хлеб утащит — того в карцер. Боря хлеб взял потому, что я ему сказал. Я не мог больше смотреть, как он худеет.
Артём долго смотрел на Бору — тот почти сползал по стене, тень от фонаря дробилась по его лицу.
«Ещё немного, и рухнет…».
— Всё, хватит разговоров, — глухо бросил Артём, вдруг будто помедлив на границе между решимостью и усталостью. — Идём. У меня рядом комната.
— Комната? — Женя отшатнулся чуть вбок, опасливо сузив глаза. — Где?
— Коммуналка, через два двора. Там тихо, — Артём говорил быстро, почти не артикулируя, как будто слова могли застыть на морозе и тут же упасть осколками.
— Вы нас спрячете? — спросил Женя, так, что между звуками слышался не вопрос, а тонкая, свербящая надежда.
— Попробую, — сказал Артём, не давая ни тени уверенности.
Женя замер, прижал письмо ещё крепче, взгляд стал острым, колючим.
— Все врут, дядя. Все, — выплюнул он с какой-то хриплой злостью, в которой было больше страха, чем обвинения.
— Я тоже, может, вру, — пожал плечами Артём, уронив взгляд в снег, — но сейчас выбора нет.
Женя ещё раз посмотрел на Борю, словно взвешивал не вес, а ответственность, и кивнул коротко.
— Ладно. Только если что — я уйду первым.
— Как скажешь, — спокойно согласился Артём. «Ну вот, уже лидер», — проскочило в голове, но вслух не вырвалось.
Они осторожно выскользнули из укрытия. Снег пошёл крупнее, сыпался в ворот, ветер хлестал по рукавам, пальто налипало на плечи, будто кто-то тащил сзади.
— Не отставайте, — сказал Артём, убыстряя шаг.
Боря цеплялся за ладонь брата, пальцы вцепились судорожно, почти до боли.
— Дядя... — прошептал он, почти не слышно за свистом ветра. — А у вас дом есть?
— Комната. Небольшая, — ответил Артём, выдыхая пар облачком.
— А мама там живёт? — выскользнуло у Бори, голос слабо вибрировал.
Артём невольно остановился, словно ударили невидимой рукой, и только потом отрывисто выдохнул:
— Нет. У меня никого.
Боря кивнул, будто эта новость успокоила, а не напугала.
— Тогда мы можем там жить, да?
Артём почувствовал, как уходит вниз воздух, сжимается в груди — так тесно, будто не снег сыплет, а стены сдвигаются.
— Посмотрим, — тихо сказал он, и шаги стали короче.
Они петляли по дворам, снег теперь забивал глаза, превращая фонари в мутные жёлтые пятна. Ещё минут десять — шаг, другой, ветер подвывает в щели, запах горелого угля из открытого окна.
На перекрёстке вдруг снова вспыхнул резкий свет — кто-то кричал, где-то сзади метнулись тени.
— Вон они! — прорезал воздух голос, сразу всё вокруг стало острее, настороженней.
— Быстрее! — Артём резко дёрнул за рукав. — За сарай!
Они бросились в переулок, снег будто стеной ударил в лицо, ледяные хлопья липли к щекам, забивались за воротник. Артём, не оглядываясь, втянул обоих за перекосившийся деревянный сарай. Сердце билось где-то в висках, дыхание рвалось на клочки. Позади — только тишина и сдавленный хруст снега.
— Всё, тихо, — выдохнул он, прикрыв собой мальчиков. — Осталось чуть-чуть.
Женя притянул Борю ближе, укрыл своим рукавом, прижал к себе так, что казалось, он сейчас растворит его в собственных костях.
— Дядя... спасибо, — пробормотал Боря, пряча лицо в плечо брата. Голос дрожал — не то от холода, не то от того, что вдруг позволено стало хоть на миг быть не одному.
— Не сейчас, — резко, почти отрывисто бросил Артём, не оборачиваясь. — Потом скажешь, когда будет за что.
Они свернули за последний угол, где двор плыл в полутьме, и старая арка чернела так, будто сейчас из неё выйдет сам город, обросший сединой, с мокрым асфальтом на плечах. Фонарь над дверью горел тускло, жёлтым пятном на растрескавшейся штукатурке — этот свет был знакомым, как собственный почерк на конверте.
— Вот сюда, — тихо скомандовал Артём, почти не открывая рта. — Быстрее, пока никто не увидел.
Женя ловко подхватил Борю, втянул его в проём, а Артём шагнул последним, прикрыв обоих спиной — на всякий случай, как щитом, чтобы никто не догадался, сколько здесь на самом деле людей и страхов.
В подворотне снова зазвучали отдалённые голоса, где-то вдалеке щёлкнула собачья цепь, эхом прокатился хриплый лай. Но теперь это было уже где-то там, за аркой, словно за другим стеклом, за другой жизнью.
Они шагнули в густую тень двора, и тут всё стихло. Фонарь лениво моргал, где-то наверху кто-то хлопнул ставнями, и снежная крупа мягко сыпалась на головы.
Артём остановился, бросил короткий взгляд через плечо, будто проверяя: все ли на месте, не остался ли кто в чужом дворе.
