— Следующий!
Они вышли в коридор — он был узкий, тёмный, со старой плиткой, пахло гашёной известкой и дешёвым мылом. Женя шёл рядом, молча, сжимая письмо до боли, так что пальцы побелели и дрожали, будто он всё ещё держал на весу не кусочек бумаги, а свою единственную жизнь.
— Она знает, — прошептал Женя, едва двигая губами, как будто боялся, что коридор услышит.
— Не знает, — тихо ответил Артём, не сбавляя шаг, но глядя вперёд, в мутный свет над лестницей. — Только догадывается.
— Всё равно скажет, — выдохнул Женя, не глядя ни на кого, сжимая письмо так, что белели костяшки.
— Пусть говорит, — устало бросил Артём, голос прозвучал сухо, как будто он давно знал, что сказать тут больше нечего.
Боря кашлянул, приглушённо, и тут же прижался к спине Артёма, прячась от сквозняка и от чужих разговоров за дверью.
— Мы теперь куда? — хрипло спросил он, тонким голосом, в котором проскальзывала и усталость, и нерастраченная надежда.
Артём задержался у двери, прислушиваясь: за перегородкой ещё гремел голос Марии Ивановны, скрипел чей-то стул, шелестели бумаги — будто весь этот дом был набит чужими делами и чужими судьбами.
— Домой, — сказал он наконец. — Пока ещё есть куда идти.
«Пока ещё», — эхом раздалось внутри.
Холод снова начал подниматься по груди, но это был не зимний сквозняк, а знакомый, старый страх: как будто за каждым углом уже ждёт не ночь, а чья-то рука, и никакое пальто, никакой коридор не спасёт, если воздух вдруг переменится.
Часть 7: Эффект бабочки. Глава 22:Обустройство быта с мальчиками
Комната дышала варёной картошкой, сырой, терпкой — этот запах сразу прилипал к волосам, одежде, к подоконнику, покрытому вековой пылью. Угольная пыль въедалась в пол, щели и даже в свет лампы. Где-то за стеной — хлопки, глухой голос, кто-то ругался из-за угля, лязгнуло ведро, залаяла на дворе собака.
Артём сидел на шатком табурете, приглушённо скреб ножом по картошке, ловко счищая кожуру тонкой лентой, почти не глядя на пальцы. Напротив, Женя коряво повторял за ним движения — нож дрожал, картошка ускользала из рук, брызги летели на пол.
— Не так держи нож, — сказал Артём спокойно, не упрекая, просто поправляя. — Под пальцы не суй, порежешься.
— Да я знаю, — буркнул Женя, но тут же лезвие соскочило слишком глубоко — кожура слетела, а за ней ушла и добрая половина картошки. — Вот чёрт…
— Тише, — Артём усмехнулся уголком рта. — Эту оставь, я дочищу потом.
Женя раздражённо бросил кусок в миску, глянул исподлобья — упрямство кипело, но сдаваться не хотелось.
— Всё равно глупо, — пробурчал он, ковыряя другую картофелину. — Зачем её вообще чистить, если потом всё сварится?
— Потому что грязь не варится, — лениво пояснил Артём, стряхивая кожуру в газету. — И потому что не в казарме живём.
— А где? — голос Бори раздался из-под вороха старого одеяла, он сидел на корточках у печки, тянул к ней босые ноги, искал хоть какую-то щель тепла.
— Дома, — отозвался Артём после короткой паузы, глядя в огонь. — Пока дома.
Боря кивнул, будто эти два слова были чем-то настоящим, ощутимым. И сразу закашлялся — кашель вышел глухой, горлом, длинный. Артём вскочил с табурета, быстро подошёл, аккуратно опустил ладонь ему на лоб, проверяя жар. Огонь в печке потрескивал, выплёвывал искры, а за стеной всё так же кто-то ругался, будто этот мир разделён на тысячи маленьких бед и забот, и в каждой комнате они свои.
— Не жарко. Уже лучше, — сказал Артём, сдержанно улыбаясь, проводя ладонью по лбу Бори. Кожа тёплая, но уже не горит, и это само по себе — будто тихая победа, как затухающий костёр после долгой зимней ночи.
— А можно книжку? — Боря вытянулся, упрямо кутаясь в одеяло. — Там, где про лису…
— Сейчас сварим картошку — почитаем, — пообещал Артём, возвращаясь к столу, где нож тускло поблёскивал на куче картофельной кожуры.
Женя замолчал, возился с последней картофелиной, потом спросил неуверенно:
— А эта книжка… откуда у вас?
— С фронта осталась, — тихо сказал Артём, чуть медленнее, чем обычно, будто вспоминая пальцами буквы на обложке. — Тогда такие книги не выбрасывали.
— С какого фронта? — не отпускал Женя, не поднимая головы.
— Гражданского, — ответил Артём. — Я тогда ещё фельдшером был.
Женя задумчиво уставился на нож, кончиком высекая едва заметные царапины на столе.
— И людей резали? — спросил он, будто между делом, но голос дрожал.
— Лечил, — Артём коротко вздохнул, не вдаваясь в подробности.
— А всё равно… — Женя говорил тихо, — кто лечит, тот и видит.
Артём хотел что-то возразить, но в коридоре послышались шаги — тяжёлые, уверенные, будто владелец дома возвращается в своё царство. Половицы под сапогами жалобно вздохнули, дверь задрожала в петлях.
Женя вскинул голову, глаза сузились.
— Это он, — прошептал.
— Кто — он? — Артём встал, бросил взгляд на окно, за которым уже сгущалась тьма.
— Степан Игнатьевич, — Женя говорил едва слышно. — Всегда ходит, когда темно.
Дверная ручка скрипнула, дверь медленно приоткрылась, и в щели показалось широкое лицо с усмешкой — так улыбаются только те, кто ничего не боится в этом доме.
— Добрый вечер, товарищ Серов, — протянул Степан, широко улыбаясь, будто заходил не к соседу, а к старому приятелю в гости после долгой дороги. Глаза у него блестели, щеки налились от мороза, на сапогах блестела свежая крошка снега.
— Да так, — отозвался Артём, утирая руки о штаны. — Тесно, но тепло.
— Это хорошо, — кивнул Степан, стоя в дверях, будто прикидывал, как распределить здесь всё пространство по уставу. Взгляд его шарил по комнате, ловил лица, детали, каждый новый предмет. — А это кто у нас тут?
— Мои племянники, — спокойно сказал Артём, чуть сдвигаясь в сторону, чтобы закрыть Борю от сквозняка. — Приехали недавно.
— Племянники, значит… — Степан с ленцой вытащил из кармана блокнот, разогнул, нащупал карандаш. — Записать бы надо, чтоб порядок был.
Женя нахмурился, взгляд стал колючим.
— А зачем записывать? Мы же никому не мешаем, — выдохнул он, сжав ладони до хруста.
— Вопросы задаёшь, — отозвался Степан, не отрываясь от своих записей. — У нас всё фиксируется.
— Ребёнок, — осторожно вмешался Артём, — он просто спрашивает.
— Да я не против, — легко сказал Степан, будто не замечая напряжения в комнате. — Любопытный — значит живой.
Он шагнул ближе, провёл взглядом по печке, принюхался к картофельному пару.
— Печь, вижу, топите исправно. А уголь откуда?
— Купил у кочегара, — быстро ответил Артём, не встречаясь взглядом.
— Купил… — повторил Степан, выговаривая слово медленно, как будто смаковал его. — Время сейчас такое, что все покупают. Даже воздух.
Он провёл глазами по мальчикам — оценивающе, задерживаясь чуть дольше, чем хотелось бы. Боря уронил взгляд в пол, спрятался за одеяло. Женя упрямо сжал кулаки, подняв подбородок, будто хотел этим глупым упрямством защитить всю комнату от чужих глаз.
— Младший болеет? — голос у Степана стал чуть мягче, но в глазах всё ещё плясала настороженность, как огонёк у самого края фитиля.
— Простуда, — ответил Артём, выпрямляясь. — Уже идёт на поправку.
— Лечите, значит. Правильно. Государству нужны здоровые кадры, — с усмешкой заметил Степан, будто повторяя фразу, которой и сам не очень верил.
— Конечно, — коротко бросил Артём, сжимая кулаки под столом.
Степан кивнул, остановился у двери, как будто раздумывал, стоит ли говорить дальше, потом добавил, будто между прочим:
— Я вот что хотел… Управдом сегодня говорила, что у вас… новые жильцы. Она просила уточнить.
— Да, уже говорил. Родня, — спокойно ответил Артём, не двигаясь, только глаза стали насторожённее.
— Ну да, родня, — Степан хмыкнул. — Только знаете, как бывает: сегодня родня, а завтра — беглецы.
Пальцы Артёма вцепились в край столешницы, ногти белели, но он не позволил себе ни слова лишнего.
