— Всё. Мы дома, — сказал он почти шёпотом, но этот шёпот был тяжелее любого крика.
Глава 21: Заявление в ЖАКТе
Кабинет был душный, пропитанный не только старым воздухом, но и вечной усталостью — так пахнет пыльный картофельник под лестницей, куда давно не заглядывали даже дети. Потолок в разводах, желтые обои обуглены лампой, окна заклеены бумагой, как будто до сих пор ждут налёта. Артём стоял у стола, сжимая Борю за плечо: пальцы оставляли на светлой ткани тени, будто пытался удержать его в этом кабинете, в этой минуте. Женя жался сбоку, взгляд острый, исподлобья, не сводил глаз с управдома, будто выискивал каждое движение, каждую тень в уголках её рта.
Мария Ивановна подняла голову, шаркая пальцами по бумагам. Лицо у неё было с серым налётом канцелярии — будто и кожа, и слова состарились вместе с этими стенами.
— Так… — протянула она, ловя Артёма взглядом поверх толстых очков. Очки были мутные, треснувшие, и казалось, что она смотрит не на людей, а на силуэты в старой газете. — Серов… Артём Николаевич. Врач, значит?
— Да, — Артём чуть сжал плечо Бори, кивнул. — Из больницы имени Мечникова.
— Это я помню, — сухо кивнула она, снова погрузившись в бумаги. — А это кто такие?
Артём замялся, слова застряли между губами, будто на них ещё не подсохла вчерашняя кровь.
— Мои… — он глотнул воздух, — дети.
— Дети? — переспросила Мария Ивановна, подняв брови так, что морщины на лбу вытянулись в две ровные полосы. — Странно. Раньше вы один жили.
Артём вдруг ощутил, что тишина в кабинете стала плотной, как вата: будто сам воздух впитывал их разговор.
— Они недавно приехали.
— Откуда приехали?
— Из-под Москвы, — быстро выдохнул Артём, чувствуя, как за спиной начинает тянуть затылок, словно сквозняк прокрался сквозь дверь.
— Из-под Москвы… — повторила она, будто пробовала слова на вкус, записывая шариковой ручкой на листке, где уже не хватало места для новых историй. — Документы где? Свидетельства, прописка, хоть что-нибудь?
— Потеряли, — ещё быстрее сказал Артём, едва сглотнув. — Пожар был. На станции.
— Пожар? — Мария Ивановна откинулась на спинку стула, пыхнула папиросой — дым лениво стелился к потолку, пропитывая чужие разговоры и вопросы, на которые никто не ждал ответа. — И как же это вы только с одним пальто из пожара выбрались, да ещё в таком чистом виде?
Артём почувствовал, как Женя напрягся: плечи будто стали острыми, взгляд вонзился в угол стола, руки чуть дрожали, но не выдавали себя. В кабинете становилось всё душнее, воздух густел, как сироп.
— Это не то пальто, — выдавил Артём, пытаясь придать голосу уверенности, хотя во рту пересохло. — Я потом купил… с рук.
Мария Ивановна чуть заметно усмехнулась, скривив губы, и прищурилась, ловя его взгляд, как мышь в банку.
— Купили? На вашу врачебную зарплату? — хмыкнула она, пряча усмешку за папиросой. — Хорошо живёте, гражданин доктор.
Артём не спорил, только глубже втянул плечи, будто хотел уйти в себя, стать меньше, прозрачней, незаметней для этого кабинета, для её колючих вопросов.
— Это не важно, — сказал он тихо, почти извиняясь. — Мальчикам нужно тепло.
Управдом задержала взгляд, прищурилась так, что глаза превратились в две острые щёлки. Была в её лице какая-то тяжёлая, прокуренная подозрительность.
— А у младшего что с рукой?
— Упал, — отозвался Артём быстро, не моргнув. — Я перевязал.
— Перевязали вы ловко. Прямо почерк медсанчасти. — Она ткнула кончиком папиросы в сторону неуклюжей шины на руке Бори, отчего мальчик невольно спрятал руку за спину. — А не ваш ли это пациент, доктор, а?
— Нет, — коротко отрезал Артём, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Мой сын.
— Сын… — повторила Мария Ивановна, растягивая слово, как жвачку, — Странное у вас отцовство — за одну ночь появилось.
Боря закашлял, втянувшись за Женю, как под щит. Воздух в кабинете стал густым, сладковатым от дыма, в нём трудно было дышать, а слова казались липкими.
— Он болеет, — выговорил Артём, чувствуя, как с каждым ответом становится всё тяжелее стоять на месте. — Простыл.
— Простыл, — повторила Мария Ивановна, не выражая ни сочувствия, ни удивления. Она открыла потрёпанный журнал, медленно листала страницы, будто выбирала статью в газете, наконец нашла нужную строку, провела по ней ногтем. — А у нас, между прочим, распоряжение есть: детей без документов не принимать. Особенно — беглых.
Женя, до этого стоявший молча, резко поднял голову. В его взгляде вдруг мелькнуло что-то острое, почти взрослое, как у человека, которого загнали в угол.
— Мы не беглые, — выдохнул Женя, сжав кулаки, словно от этого зависело всё на свете.
— А ты откуда знаешь, что я про вас? — Мария Ивановна вдруг обернулась, будто бросила в него пригоршню ледяных гвоздей. В глазах мелькнуло что-то цепкое, следственное.
Женя сразу опустил глаза, будто вбил себя в пол.
— Я просто… — начал он, но язык запутался в ворохе чужих слов.
— Просто что? — не отпускала управдом, шагнула ближе, настойчиво сверля взглядом.
— Просто сказал, — выдавил Женя, глухо.
— Вот именно, — голос стал тише, ядовитее. — Все «просто говорят». А потом приходят из НКВД и спрашивают: «Почему не сообщили?» И никого не волнует, кто что “просто сказал”.
Артём почувствовал, как под кожей дрожит нерв, словно кто-то сжал в кулаке его внутренности.
— Мария Ивановна, — сказал он, силясь говорить ровно, не выдавать себя, — это дети моей двоюродной сестры. Она… умерла. Не так давно.
— А до этого вы говорили, что это ваши, — глаза сузились, брови поднялись вопросительно, как острые стрелы.
— Да… я… оговорился, — Артём с трудом выдавливал из себя слова, как горькое лекарство.
— Оговорились, — повторила она, перенося звук на бумагу, будто ставя кляксу напротив его имени. Что-то черкнула в журнале — густо, размашисто, как приговор.
Вдруг взгляд её впился в Женю.
— А письмо у старшего что за письмо? — ледяной вопрос, будто она заранее знала ответ и проверяла, как поведёт себя добыча.
Женя прижал бумагу к груди так, будто это был не клочок письма, а спасательный круг посреди ледяной воды.
— Никакое, — быстро вмешался Артём, став между ней и мальчиком. — Семейное.
— Семейное, — прищурилась Мария Ивановна, скользя глазами по Артёму. — Можно взглянуть?
— Не стоит, — тихо, но твёрдо отрезал он. — Там личное.
— Личное, — передразнила она, ухмыльнувшись в уголке рта. — А у нас теперь личное от общественного отделяется, да? Знаем мы, как бывает...
Она неторопливо встала, отодвинула скрипучий стул и обошла стол, будто захлопывая за ними двери. Боря сразу прижался к боку Артёма, зарывшись лицом в его полы, дыхание стало редким и прерывистым. Свет лампы выхватывал на стенах затёртые пятна и длинные, дрожащие тени.
— Справку из милиции принесёте, — Мария Ивановна сказала это ровно, с особой паузой, будто вбивала гвоздь в деревянную стену. — Что дети ваши, а не беспризорные. Без неё я их не зарегистрирую.
— У меня нет сейчас возможности... — голос у Артёма невольно дрогнул, он почувствовал, как слова вылетают с хрустом, будто ломаются пополам на морозе.
— Тогда идите, — сухо бросила она. — Пока без прописки. А то знаете, как бывает: пришёл, а потом патруль — и ищи ветра в поле. Здесь, Артём Николаевич, не больница — всё по бумагам.
В этот момент Женя незаметно дёрнул его за рукав, взгляд его стал тусклым, как вода в ночном пруду.
— Мы уйдём, — выдохнул он быстро, будто боялся опоздать сказать главное.
— Уходите, — кивнула Мария Ивановна, глядя поверх очков так, что даже стены словно скукожились. — Только имейте в виду, Серов, я доложу. На всякий случай. Сейчас время такое — лучше предупредить.
— Конечно, — сказал Артём, стараясь держать лицо, но в животе клокотало что-то ледяное и тяжёлое. — Так будет правильно.
Она медленно потушила папиросу о гранёный стакан, залапанный тысячей рук, махнула рукой, и голос её стал будничным, как стук по батарее:
