В обе стороны. Красиво. Я через них, между прочим, и в одну не смогла.
Первой уходила девица из третьего курса Клинка, рослая, с косой под шапкой. У кареты стоял отец, в тёмном, и ждал, не глядя на ворота, будто сдачу в лавке. Ивар сказал ей своё: «Адептка. Третий курс Клинка. Вас здесь учили. Ворота открыты в обе стороны». Стихоплёт повернул голову к девице, набрал воздуха и прочёл:
— Ты три зимы держала здесь клинок.
Ты била в цель, когда никто не мог.
Зовёт отец. Иди. Дойди в свой срок.
Кто здесь стоял, тот и в пути не одинок.
Четыре по чину, все на одну рифму, и все тёплые. Девица переступила черту, и отец взял её за локоть. Створки не шевельнулись: они и так стояли настежь, ворота держал камень.
Дальше кареты пошли, что называется, потоком. Одна подавала к прутьям, вторая ждала за ней, третья только выезжала из тумана. Первая тем временем разворачивалась и уходила, и на её месте вставала следующая. Кучера правили молча, лошади дышали, снег под колёсами скрипел так, что скрип этот к полудню Айра слышала уже не ушами, а зубами. Брук на белой черте вёл мелом всякий раз, как черту переступали, и к тому часу черта стала толщиной в палец. Марга из поварни не выходила: котёл сегодня к воротам не ходил, и Айра это оценила. Кормить тех, кто увозит, было бы, поди, слишком даже для Марги.
Куратор Дейрус стоял у своей кареты и глядел на всё это, как на обед: блюдо подают за блюдом, а он ждёт главного и повара не торопит.
Дама в лиловом, та, что вчера при Архе хотела крикнуть и не смогла, сегодня крикнула. Из третьей по счёту кареты, тонким голосом, на весь двор:
— Хольт!
— Здесь, — ответили из воздуха. Со двора, шагах в трёх от черты.
Дама повернулась на голос и никого не увидела. Она была не виновата: Хольт был с Архива, а Архив, ясное дело, с той ночи, когда расплетали кольцо, не видел никто.
— Хольт. Где ты?
— Здесь, мама.
— Где здесь?
— Здесь.
Она шагнула к самой черте и вытянула руку через неё, будто в потёмках по своему дому, и рука повисла в пустом воздухе. Хольт, надо думать, отступил: он был воспитанный.
— Он тут, госпожа! — Тай молчать больше не могла, это было выше её сил. — Вон там, где снег примятый. Он на нём стоит. Стойте, я покажу.
И пошла, с половником, и Хольт отступил ещё раз, уже дальше: что у Тай в руках, тем она и показывает, это знали все, кто стоял у ворот. Тай остановилась, прикусила губу, и Айра поняла, что тоже кусает.
Не смешно. Не смешно, слышишь? Это мать. Она его ищет. Руками.
И всё равно было смешно, и в этом была вся гадость.
Стихоплёт повернул голову. Не на голос, а точно туда, где стоял Хольт, и глядел туда долго и внимательно, как на человека, а не на пустое место. И не сказал ничего. Читать было незачем, поняла Айра: четыре строки полагаются тому, кто уезжает, а этот не уезжал. Камень это знал раньше матери.
— Я остаюсь, мама, — объяснил воздух. Вежливо, почти виновато. — Мне ещё это с себя снять надо. И Архив назад расплести: мы тянули, нам и распутывать.
Дама посмотрела на камень, будто камень мог с этим что-то сделать. Камень глядел на её сына и молчал.
— Мы все остаёмся, госпожа. — Это был старший голос, тоже ниоткуда, от Корпуса: Аскель. — Работы у нас на всю зиму. Мы посчитали.
Отт заглянул в список. Хольт в списке значился, и с этим он ничего поделать не мог: значится, и всё тут.
Дама в лиловом уехала одна и всю дорогу до тумана держала окошко открытым, будто сын мог ещё передумать.
За Юстом приехал отец, длинный, как сам Юст, только сложенный ещё хуже. Юст вышел к прутьям, прижав тетрадку к груди, и открыл её на нужной странице.
— Выдано: Юст, второй курс Тени, — прочёл он. — Принято: распишитесь.
— Где?
— Тут. Против «принято».
— Я в тетрадки не расписываюсь. — Отец сказал это без злости, как своё правило. — Я лорд.
— Тогда не принято. — Юст закрыл тетрадку с настоящим сожалением: по правилам у него не сходилось, а не по правилам он не умел. — Без росписи я не выдан.
Он ушёл к Корпусу, к занятиям, и Айра на минуту перестала держать ящик так крепко. Отец постоял, поглядел сыну в спину, на тетрадку, и тетрадка, кажется, показалась ему серьёзнее, чем он думал. Он уехал молча.
За Торпом приехали на телеге. С мешками, и в мешках была мука: Торп был с мельницы, а у мельницы, известное дело, мука с собой даже на похороны. Отец у него был с мучной пылью на шапке и, судя по лицу, ехал всю ночь и ещё не решил, сердиться ему или радоваться.
— Мать велела: раз всё равно едем, отвезти муку, — объяснил он Отту, потому что Отт стоял ближе всех. — И тебя забрать.
— Муку к поварне, — распорядился Торп. — Марга примет.
— А тебя?
— Мельница без рук не стоит, — согласился Торп. — Тут тоже без рук не стоит. Я посчитал: тут рук меньше.
И повёл телегу к поварне, к задней двери, и отец пошёл за телегой, потому что муку кто-то должен был снимать. Обратно он ехал пустой, а Торп остался стоять на крыльце поварни в муке по локоть. Отцу на выезде камень отмерил полстрофы, как возчику, коротко и с уважением: телега была с мукой, а телеги с мукой он ценил.
— Ты муку привёз, а сына не увёз.
Езжай пустой. Тут хлеб нужней, чем воз.
Кейра к воротам не выходила: за ней попросту не звали. Айра нашла её у столба, где висело расписание, и Кейра смотрела на дорогу, будто на след, который велели прочесть, а его давно затоптали.
— За вторым Ир не приедут, — сказала она, не поворачивая головы. — Брата отсюда увезли прошлой зимой, мёртвого. Мать после Дайна на эту дорогу не ездит.
— Ты ждала?
— Нет. Я смотрела, как ждут другие. — Кейра помолчала. — Это моё занятие, Сол. Виерна бы засчитала.
Тёмно-зелёная карета дома Кер подала к прутьям, когда колокол давно отбил девять, и вышла из неё не мать. Вышел управляющий, зелёный до подбородка, с мерной тростью, и трость Айра узнала: ею прошлой весной мерили свадьбу. Адалис вышла к воротам сама, раньше, чем позвали, в столичной шубке, руки в муфте, и рук из муфты не вынула.
— Госпожа Адалис. Дом Кер прислал карету.
— Я вижу. — Она поглядела на карету, будто на счёт, в котором всё верно, а платить всё равно не хочется. — Матушка прислала карету. Себя она не прислала. Передайте ей: я не ученица, распускать меня не по чину. Я остаюсь при академии, как летом. Она поймёт. Она обыкновенно понимает.
И ушла к Корпусу, не оглянувшись, той походкой, которой осенью учила Айру: будто ей здесь должны, а она пока не требует.
Ольдер уехал с четвёртой каретой, чужой, не спросив, чья, и, кажется, не заметив. Ну или с пятой: к тому часу Айра сбилась. Он подошёл к прутьям, снял с пояса связку ключей, обшитую кожей, чтоб не звенела, и подал Отту обеими руками, будто что-то тяжёлое.
— Ключи. — Отт принял их за кольцо, двумя пальцами, как чужое, и подумал, куда их записать. — Значатся.
— Всё спокойно, — шепнул магистр Ольдер прутьям, по привычке, одними губами. И полез в карету, где кто-то подвинулся: Совету он был свой, а своих подвигают.
Стихоплёт дождался, пока дверца закроется наполовину, и прочёл ему вслед, и в этих четырёх не было ни одной тёплой:
— Ты двадцать лет писал в столицу: всё покой.
Покой приехал сам, с гербами и с гурьбой.
Ключи ты сдал. Ступай. Ворота за спиной.
Тебя никто не гнал. Ты сам ушёл с толпой.
Дверца закрылась, и карета ушла в туман. Айра проводила её глазами, и сочувствия хватило шагов на десять, не больше: чужая беда. Двадцать лет он писал в столицу, что всё спокойно, лишь бы Совет не приезжал, а Совет взял и приехал. Оберег не сработал, и магистр уехал искать другой.
Медвежья шуба вышла из своей кареты позже всех, когда поток поредел.
Лорд Кессельроде был высокий, седой, с лицом сына, только дольше ношенным, и глядел так же, как сын: ни на что. Он подошёл к прутьям и не позвал, а сказал негромко, голосом, каким велят подать к столу:
