— Сын дома Кессельроде садится в карету.
Кессельроде вышел из Корпуса один. Свиты при нём не было: все четверо уехали с утра, в двух каретах, и он этого, похоже, до сих пор не заметил. Он шёл через двор, как ходил всегда, будто двор ему должен, и остановился у чёрной черты, рядом с камнем, там, где вчера стояла она.
Он посмотрел на отца. Потом на неё, прямо, чего за полтора года почти не делал: она была для него не тем местом, куда смотрят. Потом опять на отца.
— Ты знал?
Про что, он не сказал. Айра и так поняла: перед тем как спросить, он посмотрел на неё. Знал ли отец, за кем приедет Совет. Знал ли, кто она такая, ещё тогда, когда его сын стоял с ней в паре на Первом пороге и весь первый год ел за соседним столом. И если знал, почему сыну не сказал.
Лорд Кессельроде не ответил. Он смотрел на сына и молчал, и молчание это было ответом, и оба это знали.
Кессельроде тоже больше ничего не сказал. Повернулся и пошёл обратно к Корпусу, тем же шагом, каким пришёл, будто двор ему по-прежнему должен, и ни разу не оглянулся. У камня он прошёл мимо Ивара, и Ивар сказал ему то же, что говорил сегодня всем, коротко, с именем. Только слово переменил, одно:
— Адепт Кессельроде. Второй курс Клинка. Вы здесь учитесь.
Не «учили», а «учитесь». Кессельроде не остановился, только плечо у него дрогнуло, и Айра решила считать, что услышал. Мимо неё он прошёл так же, не сбавив шага, и сказал, не поворачивая головы, как говорят тому, кого давно раскусили:
— Надеюсь, ты всё ещё что-то замышляешь, Сол.
Ответа он не ждал, и она не ответила: с ящиком в руках замышлять было неудобно, но она старалась.
Вот тут лорд Кессельроде и закричал.
Лорда в ярости Айра видела первый раз в жизни и, если честно, ждала большего. Он кричал имя сына, полное, с домом, так, что лошади в соседней карете прижали уши. Он ударил перчаткой по пруту. Он велел кучеру подать к самым воротам, будто карета могла въехать во двор сквозь камень с мечом. Камень стоял. Сын шёл. Ни тот, ни другой не обернулись.
— Пишите, куратор! — Это он через две кареты, будто через стол, и на втором слове голос у него сорвался. — Пишите!
Дейрус подошёл не спеша, на ходу снимая перчатку, правую. Ладана на морозе от него не было, и не было улыбки: то, что он сейчас делал, делали без улыбки даже в Совете.
— Совет пишет один раз, лорд Кессельроде. — Он прижал палец с кольцом к пруту и прочёл наизусть, в спину уходящему, слово в слово, как вчера при всех: — Кессельроде, второй курс Клинка. В записях Совета более не значится. Ни за каким домом.
Все услышали, и никто не сказал ничего. Тай прижала половник к боку, чтобы не ударить: было за что, только не обо что.
— У меня значится, — сообщил Отт от прутьев, не поднимая глаз от списка. — Другого списка мне не присылали.
Дверь Корпуса закрылась. Лорд Кессельроде постоял ещё, глядя на закрытую дверь, потом сел в карету, не дожидаясь, пока кучер откроет дверцу, и карета ушла. Третья от ворот, та самая, у которой он вчера стоял и не поворачивал головы. Стихоплёт ему не читал: он не входил, значит, и не выходил.
Ты знал. Он у отца про меня спросил. Не про Совет, не про дом: про меня. Ну, Марга, держи: этот теперь твой, по листу и насовсем, а у дома Кессельроде одним сыном меньше. И да. Замышляю. Всегда.
Кот сидел на плече у камня, с той же стороны, где голуби, между ними. Голуби на него не глядели: их это не касалось. Айра тоже не стала глядеть: при чужих на Кота не смотрят, а чужие на дороге ещё стояли.
Сани въехали в поток карет в самый полдень, между двумя гербами, не спрашивая.
Сани были наёмные, городские, лошадь одна, и та, судя по морде, не в восторге. У черты она встала сама и поглядела на камень с мечом с уважением, как все лошади до неё. Из саней вышла женщина. Невысокая, в тёмной шубе, без муфты, в перчатках. Из-под платка у неё торчали рога, короткие, как у Тай, только темнее. Глаза она не прятала, и зрачки в них стояли вертикально, как у кошки, которая пришла в чужой дом и уже решила, где ляжет.
Снег под её сапогами зашипел.
Тай увидела её раньше, чем Айра успела что-то понять. Она не крикнула. Она выдернула половник из-за пояса, сунула его Айре в свободную руку и побежала. Через двор, через белую черту, и Брук ей ничего не сказал.
Первым к саням подошёл не Ивар и не Отт. Первым подошёл куратор Дейрус.
Он снял шапку и поклонился так, как здесь никому ещё не кланялся: ниже, чем равной, и дольше, чем гостье.
— Госпожа Руввен. Вы настойчивы по-прежнему.
Руввен. Полностью, как в Реестр не влезло: половину этого имени отняли вместе с домом, когда мать покупала дочери Знак, Тай рассказывала ей это ещё в первую осень, у прачечной, между мокрым бельём. Куратор выговорил его целиком, легко, будто возвращал вещь, которую сам же и взял.
— Куратор.
И она сказала ему слово. Одно, негромко, по-демонски, с рычанием посередине. То самое, которое Тай на ужине с Советом принесла ему в кулаке, а куратор тогда ответил, что от её матери слышал его дважды. Айра его опять не поняла, и не надо было: у Тай у прутьев сделалось такое лицо, что перевода не требовалось.
Лицо у куратора не переменилось.
— Трижды. — Это он ей, без улыбки. — Запомню.
— Запоминайте. — Шайза Руввен прошла мимо него к прутьям, будто мимо столба. — Вам за это платят.
Тай стояла у самой створки, пар от неё шёл столбом, и снег под ней давно ушёл до чёрного камня.
— Мама. — Голос у Тай был не тот, каким она командовала на плацу: тише. — Тут холодно. Я стою двоих.
— Как топят?
— Плохо.
— Я так и знала. — Шайза Руввен сняла перчатки, обе, не спеша, и сунула в карман. — Тем более.
Снег под ней зашипел громче и ушёл кругом, до самого камня. Круг сошёлся с кругом Тай, и на дороге перед воротами стало одно чёрное пятно на двоих.
Она входила впервые, а входящему впервые камень читает приветствие, иначе не пустит. Стихоплёт повернул к ней голову со скрипом, поглядел и набрал воздуха на две строки: чужому больше не полагалось.
— Ты входишь в снег, и снег из-под тебя ушёл.
Входи. Ты тут при печи. Это хорошо.
Шайза Руввен поглядела на камень снизу вверх, будто на печь, которую ещё не решила, брать или нет.
— Складно, — оценила она. И вошла.
Тай сгребла её сразу, обеими руками, поверх шубы, и Айра отвернулась: чужие объятия не для глаз. Повернулась она к дороге и увидела, что куратор на них не смотрит. Он смотрел на пустые сани, и лицо у него на секунду стало другое, усталое, взрослое, будто он вспомнил то, чего вспоминать не хотел. Потом он надел шапку.
— Совет звал родителей, госпожа Руввен, — заметил он ей в спину, вежливо, будто напоминал о долге. — Чтобы увозили.
— Совет звал. Я пришла. — Она не обернулась. — Жаль, что ваших родителей не позвали, господин куратор. Я бы поглядела, как вас увозят.
Тай за спиной у матери просияла так, что снег вокруг неё ушёл ещё на шаг.
— Руввен в Совете места не имеет, — напомнил куратор. Всё так же вежливо. — Вычёркивать вашу дочь некому.
— Вычёркивать у нас нечего, куратор. Титул, дом и половину имени вычеркнули раньше, за один Знак. — Она говорила это дороге, не ему. — Тогда и записывать нечего.
Она обернулась к дочери, и Тай тут же выложила всё, что держала:
— Мама. Докладываю. Это Сол. Она из-за него осталась. Официально, я спросила.
Шайза Руввен поглядела на Айру. Не долго и не коротко: дочь про неё, видно, писала домой, а вот она стоит, и в руке у неё почему-то половник.
— Которая из-за него?
— Я.
— Он где?
— У камня. Без плаща.
— Плащ у него есть?
— Есть. Не носит.
— Тем более. — По голосу выходило, что с плащом она разберётся, как разобралась с Реестром, только быстрее. — Погляжу, как топят. Изнутри.
И пошла через двор к Корпусу, и снег под ней таял дорожкой, прямой, как строчка у Верена. Тай шла рядом, и пар от них двоих стоял, как над двумя котлами. Айра поглядела им вслед и обнаружила, что держит половник обеими руками. Руки заняты, и это Тай тоже за неё придумала.
