Кутузов медленно перевел взгляд на меня, предпочитая при штабистах называть на «вы»:
— Григорий Николаевич… займитесь прожекторами, голубчик. И другими своими придумками, потому как не можно нам допустить корсиканца к Москве.
Бросил взгляд на князя Мещерского.
— А вы, князюшка, поднимайте петербургское ополчение.
— Всенепременно, ваше высокопревосходительство.
— Будем думать, как теперь спасать не только град Петровский, а и Московию тоже. Всем за оружие, господа!
Эти слова прозвучали не как приказ, а как признание, что время вот-вот выйдет из-под контроля. Он прошелся по залу. Я видел, как застыли в ожидаемых позах генералы. Здесь не было ни Александра, ни Зубова, ни Аракчеева, опасаться было некого. Михаил Илларионович постоял пару секунд и подвел итог совещанию:
— Все военные дела петербуржские оставляю на вас, господа. Князь Мещерский пусть руководит с божьей помощью. И ежели Бонапартий направил свои сапоги по калужской дороге, то мне надобно быть там. Иду на соединение с князем Багратионом, а там, с дозволения государя, и с Барклаем повидаемся. Прощайте, да хранит вас бог, соколики.
* * *
Дорога на юг была без остановок. Курьеры сменяли друг друга, мы спали в седле или прямо на полу ямских изб, пока в соседней комнате Кутузов переговаривался с местными начальниками. Ополчение из Воронежа и Нижнего Новгорода должно было идти кратчайшими путями к Можайску, минуя фронтовые дороги, а пять моих прожекторов и артиллерийский обоз следовал под охраной конного полка, без задержек.
Встретились под Гжатском. Полдень был душный, но в воздухе висел сухой запах пороха, очевидно, вчера здесь уже стреляли. Барклай, подтянутый и молчаливый, держал повод коня, будто боялся, что тот сейчас понесет. Багратион, наоборот, горячий, глаза сверкают, руки вечно в движении.
— Господа, — сказал Кутузов, едва слезая с лошади, — отныне мы не три армии, а одна. И командует ею один полководец. Он же с божьей волей и начальник.
Барклай прищурился, будто хотел что-то возразить, но промолчал. Багратион усмехнулся, поправил перевязь на груди.
— По данным разведки, Бонапартий оставил калужскую дорогу с ее магазинными складами и позиция будет у Бородина, — продолжил Кутузов. — Мы займем ее до французов, а укрепим так, что черт ногу сломит. Ополчение встанет на флангах, регулярные полки в центре. И еще… — он повернулся ко мне: — Григорий Николаевич, эти… как их там… прожектора твои диковинные будут ли в готовности к ночи сражения?
— Будут, ваша светлость!
— Вот и ладненько у нас тут свершилось. Вот и чудно. Французов этих, что блох на барбоске, но мы их должны одолеть. Так я разумею, господа? — повернулся к офицером младшего звена.
— Всенепременно, ваша светлость! — гаркнули те вразнобой.
Ветер донес откуда-то далекий пушечный гул. Никто уже не называл это «маршем Наполеона». Все понимали, что теперь он идет прямо к нам.
* * *
Мы прибыли к Бородино еще до того, как французские авангарды показались на горизонте. Местность встретила нас пологими холмами, рощицами по краям поля и тихой рекой в низине. Я сразу отметил, что есть удобные рубежи для скрытой батарейной линии, и можно устроить фланговый перекрестный огонь. Подумать только, рассмеялся я горько в душе — из меня уже начинает вырастать настоящий военный стратег, черт возьми! А ведь когда-то был обыкновенным мастером-станочником одного из ведущих заводов страны — еще там, в своем времени. Парадокс, да и только. Я уже владею в теле Довлатова не только чертежами артиллерийских конструкций, а и ориентируюсь на местности как заядлый полководец девятнадцатого века. Во я даю, мать его в душу…
Меж тем Кутузов проехал вдоль будущей позиции, указывая саперам, где рыть рвы, а мне — где расположить новейшие орудия. Лафеты нового образца, что мы собрали еще весной, позволяли развернуть пушку на сорок пять градусов всего за несколько секунд. Офицеры, привыкшие к тяжелым, неповоротливым станинам, смотрели на это как на колдовской фокус.
Иван Ильич велел артиллеристам установить три орудия с ускоренным зарядным механизмом в центре, прикрыв их земляными валами и рогатками. Секрет был прост: заранее подготовленные картузные заряды и особая подача ядра с кормы лафета, давали оглушительный залп. Мы пробовали это еще в учебных стрельбах — темп выстрелов удваивался. На флангах ставили батареи помельче, но с новым приемом навесного огня, когда ядра летели по крутой дуге, падая на головы, а не катясь по земле, как обычно. Это требовало опыта, но и поражало противника, привыкшего к прямой стрельбе.
В одном месте, ближе к командному пункту, Голицын велел канонирам поставить два наших прожектора, просто так, на всякий случай, для ночных тревог. Никто из офицеров уже не удивлялся им. Все успели повидать их в деле и знали, что толк в них есть, но разговор шел об орудиях, которые могли бить и быстро, и также далеко.
К вечеру лагерь ожил, как пчелиный рой. Саперы и ополченцы тянули бревна, клали плетни, таскали корзины с землей. Кутузов держал в руках мою схему, водил по ней пальцем:
— Если это сработает, то у нас, мил-братец, будет не просто бой, а с божьей волей виктория.
Мне стало приятно.
Ночь опустилась быстро. Лагерь, усталый после дня работы, не затих. В воздухе стоял ровный гул голосов, стук молотков, редкий скрип колес. Странно, но мне поверили, что Наполеон ударит именно здесь, в разъездах этих лугов и полей. Сначала прислушался Иван Ильич, потом Резвой, потом сам Михаил Илларионович, убеди затем и остальных полководцев, что его адъютант Довлатов уже не раз предсказывал место удара противника. Спасал многим жизни. Откуда брал столь чудные пророчества? А бес его знает, отвечал хозяин. Говорит, что «сорока на хвосте принесла». И смеялся, давая понять штабу, что сам-то не особенно верит в такие знамения.
— Однако же факт налицо, господа, и сей факт надобно нам признать, — подводил итог моим так сказать «вещим снам».
Тем временем я обошел центральные позиции. Где-то за линией окопов саперы вбивали последние колья для заграждений, на дальних флангах проверяли подвоз боеприпасов. Над кострами вился дым, смешиваясь с запахом свежей земли. Артиллеристы укрывали пушки брезентом, чтоб роса не взяла металл, и спорили вполголоса о том, сколько залпов успеют дать за первую атаку. На лицах читалась усталость, но и азарт был, как у охотников перед облавой. Возле командного пункта Резвой стоял, заложив руки за спину, наблюдая, как мастеровые закрепляют прожектора на поворотных станинах. Заметил меня, улыбнулся краешком губ:
— Все же зря вы думаете, что это «на всякий случай». Я видел, что делалось с мюратовским авангардом в ту ночь у Барклая. Французы потом еще целый час не решались подойти.
— У нас будет не ночь, а день, Павел Андреевич, — сказал я. — Только пусть они попробуют сунуться.
Полковник хмыкнул в шутку, кивнул, и снова уставился в долину, где за полями темнел лес.
К утру Михаил Илларионович намеревался объехать все участки линии. Я знал, что он захочет проверить не только пушки и рвы, но и то, как стоят ополченцы, как держатся командиры рот, кто спит на посту, а кто бодрствует. Для него война была не только маневром на карте, но и проверкой человеческой стойкости, еще с первых боев под Очаковым, где я имел честь видеть его в первый раз. Нет, не я, разумеется, сам, а тот, кто сейчас находился в теле Довлатова. Попаданец, едрит его в душу…
В донесениях, что пришли ночью, говорилось, что французские колонны двигаются без задержек. Еще день-два, и передовые части окажутся у Можайска. Мы были здесь первыми, и это давало нам преимущество.
Я вернулся к палатке, где на столе лежала схема, заляпанная пятнами воска. Рядом виднелся короткий список доработок для батарей в виде зарядников, новых лафетов, систем навесного огня. Все это выглядело сухими чертежами, но в бою должно было стать тем, что сломает привычный порядок сражения, как я надеялся. Не зря ведь колесо истории уже изменило свой ход. Не зря ведь Кутузов уже фельдмаршал, в то время, как Бородино еще не случилось.
