Я задул свечу, но долго еще слышал в ночи ровный звон лопат и тихие команды. Где-то вдалеке, за линией леса, ухнул филин. Скоро мы впервые встретим Наполеона на земле, выбранной нами, а не им.
ВШУ-УУХ… — просвистело что-то над ухом.
Глава 5
У меня произошел очередной «сбой программы». Провал памяти. Перезагрузка. Такое уже бывало, когда сознание теряло контроль над телом Довлатова. Даты смещались по календарю моего времени, и организм адъютанта иногда выдавал порцию адреналина, сбивая и дыхание и состояние памяти. Ничего вроде бы страшного, но окажись я в этот момент на поле боя под свист ядер, и мой «ступор» мог быть последним: БАЦ! — и снесло бы полголовы, пока мозги приходили в себя.
А пока мы готовились встретить француза уже на Бородинском поле, в кулуарах Министерства происходило следующее…
В большом кабинете графа Салтыкова, выходившем окнами на Неву, собрались члены комитета. Сегодня здесь решалась судьба русской армии, судьба России. Июльский вечер был теплым и тихим, но окна в кабинете оставались закрытыми, потому как хозяин, семидесятишестилетний граф Салтыков, боялся простуды. Сидел с кислой миной на худом, лисьем лице. Ни люстр, ни свечей не зажигали, хозяин был скуп в этом плане. За столом сидел мрачный, надменный Аракчеев, справа по руку сухощавый, спокойный Лопухин, и слева добродушный красавец Кочубей, как всегда с улыбкой на лице. Остальные министры располагались полукругом за соседним столом.
Комитет выслушал рапорты командующих армиями с разными письмами к государю и Аракчееву: Багратиона, Барклая, Ермолова и других. Письма из армии говорили все о том же: о необходимости единого командования. Их читал монотонным, дьячковским голосом Аракчеев. После этого обсудили, каким требованиям должен отвечать избранник, и решили, что он обязан иметь «известные опыты в военном искусстве, отличные таланты, доверие общее и старшинство».
— Ну что ж, господа, а теперь прошу называть кандидатов, — сказал председатель комитета Салтыков.
Аракчеев тяжело думал, насупив брови. Не любил он такие заседания. Лопухин, сложив пополам лист бумаги, обмахивался им, как веером, и думал только о том, что не худо бы открыть окно. Кочубей загадочно улыбался, легонько постукивая пальцами по столу.
— Ну кого же? Петра Ивановича Багратиона? — спросил Салтыков.
— Да, да, Багратиона! — встрепенулся Аракчеев.
— А не лучше ли Беннигсена? — осторожно предложил кто-то за соседним столом.
— Он же не русский.
— Ах да! Я и забыл!
— Гудовича, — предложил Лопухин.
— Да ведь Гудович мне ровесник. Он стар, — ответил Салтыков. — А как все-таки насчет Багратиона?
— Багратион слишком горяч! — возразили за соседним столом.
— А кого же вы предлагаете?
— Тормасова.
— Молод еще. И опытом и доверием, — отрезал Аракчеев.
Все затихли, думали.
— А если Палена? — прервал молчание Лопухин.
— Так ведь, что он, что Барклай, оба — лифляндцы. Эх, Каменский зря умер! — вздохнул Салтыков.
— Михайлу Ларионовича Кутузова, — раздался неуверенный голос.
— Кутузова? — чуть ли не с ужасом переспросил удивленный Аракчеев. Он хорошо помнил, что император не жалует Кутузова.
— Да, Кутузова!
— О Михайле Ларионовиче мы все позабыли, — улыбнулся Кочубей. — Что ж, Кутузов, это хорошо! Он человек достойный!
— Да, да, вполне достойный! — поддержал Лопухин.
— Его императорское величество не будет доволен, — буркнул Аракчеев, кашляя в кулак.
— Погодите, Алексей Андреевич, однако же государь утвердил Михайлу Ларионовича начальником ополчения! — вспомнил Лопухин.
— То ополчение, а то вся армия! — развел руками Аракчеев.
— Недавно пожаловал титул князя.
— И назначил членом государственного совета, — прибавил Салтыков. — К тому же, фельдмаршал с государевой волей.
— Кутузову много лет, он старый, — уже не так твердо, но все еще пытался возражать Аракчеев.
— Нет, ему годов еще не много. Погодите-ка… — задумался Салтыков.
— Михайло Ларионович родился в сорок пятом, следовательно, ему шестьдесят шесть, — подсказал Кочубей.
— Да, человек в самом соку, — подтвердил Салтыков. — Шестьдесят шесть для главнокомандующего, это пустяки! — Сорокачетырехлетний Кочубей улыбнулся. — Вот кто будет наверняка недоволен нашим выбором, так это Наполеон. Он не может простить Кутузову его победы над турками у Рущука.
— Ну, значит, так и решили, господа? Избираем главнокомандующим всеми нашими армиями фельдмаршала Михайлу Ларионовича Кутузова? — спросил Салтыков, обводя всех глазами.
— Избираем! Избираем! — поддержали все.
— Кутузова знают в народе! Солдаты за него горой, называя батюшкой. Обе столицы выбрали его командующим ополчением, — прибавил Лопухин, глядя на Аракчеева.
— А вы как, Алексей Андреевич? — обратился Салтыков к Аракчееву.
— Ну что ж, выберем Кутузова, — нехотя уступил Аракчеев. Стиснул кулаки, упер глаза в стол. Не мог не вспомнить, при каких обстоятельствах у них были встречи. Ну, недолюбливал он фельдмаршала, чего уж тут не понять.
— А вы знаете, что он самолично уехал к Москве без дозволения государя?
— Знаем, прощались. Взял на себя дух отправиться наперерез Бонапартию, пока мы тут заседаем.
— И где он сейчас тоже знаете?
— Курьер доложил, что выставляет редуты на огромаднейшем поле, — показал на карте писарь указкой. — Вот тута.
— Бородинское поле?
— Так точно, ваша светлость.
Аракчеев подумал, махнул рукой.
— Вот же старик неуемный. Без дозволения, да еще и армию принял. Ладно. Посмотрим, что он нам принесет.
Все облегченно вздохнули. Русские вооруженные силы наконец-то получили единого командующего.
* * *
Я очнулся. Вот, едрит его в пень, как все конфузно-то вышло. Перезагрузка и провал памяти вроде прошли для всех незаметно. Как стоял у телеги, так и остался стоять. Может, минута какая, может, пара минут. Хорошо, что Голицын был далеко, а у костра сидели солдаты, давно привыкшие к моим рейдам. Покачнулся, произвел инвентаризацию собственных ощущений, причем, неприятных, надо сказать. Вроде ничего не изменилось. Колесо истории продолжало вращаться в новом витке эволюции. Пошел-ка я посплю, решил сам себе.
Уснул. А когда проснулся, с утра над полем стлался тягучий туман, пряча за белой пеленой дальние перелески и деревни. К утру прибавилось новых палаток: казаки Платова уже ставили коней на привязь, артиллеристы вытаскивали тяжелые лафеты, саперы вбивали колья в свежевырытую землю.
Михаил Илларионович, укрытый халатом, стоял у карты, расстеленной прямо на лафете орудия. Единственный глаз внимательно двигался от линии к линии. Голицын стоял с указкой. Иван Ильич, умывшись, уже ускакал к редутам, а полковник Резвой писал донесение в Петербург. Прохор кипятил воду в тазу, бурча что-то под нос насчет Наполеона:
— Жентельмен с него, аки с меня курица…
Вдруг, прорезав утреннюю гулкость, показался курьер. Осадил лошадь в пене, лицо в пятнах грязи. Подскочил к фельдмаршалу, спешился и, еще не отдышавшись, передал пакет.
— Из Петербурга… — пробормотал за моей спиной Голицын.
Кутузов разорвал сургуч, пробежал строчки, и едва заметно улыбнулся.
— Ну что ж, господа, — сказал он негромко, но так, что услышали все. — Теперь все по праву. Император утвердил, а Аракчеев поставил подпись. Отныне командую армией я.
Офицеры возликовали. Раздалась буря аплодисментов. По редутам мгновенно пронеслась новость из уст в уста:
— Батюшка хфельмаршал-то теперича наш того, как его…
— Главнокомандующий, дурында! Слово-то хоть выговаривай…
Словно кто-то выдернул из нас усталость: разговоры оживились, молоты били по кольям быстрее, лопаты вонзались глубже. Даже капитан Кайсаров, вечно строгий, отпустил пару шуток в адрес саперов. Но были и те, кто молча переглядывался, пряча зависть со скрытой злобой. В их взгляде читалась осторожность. Не все в верхах желали Кутузову победы, а он, казалось, не замечая, возгласил перед строем:
