— Дьявольщина… если б я был французом, я б подумал, что в меня ударила молния.
Иван Ильич ничего не сказал, только хмыкнул и велел убрать устройство, будто боялся, что и звезды могут донести об этом Наполеону, ведь слухи о лазутчиках множились. Голицын заметил незнакомого офицера, что, стоя у батареи, чертил на клочке бумаги какие-то знаки. Когда подошли, тот поспешил удалиться.
— Догнать? — бросился было Голицын.
— Не надо, — остановил я. — Понаблюдаем, к кому он нас приведет. Если крупная рыба, тогда доложим Ивану Ильичу.
Ближе к полуночи с запада донесся едва слышный гул, будто по полю катили пустую бочку. Я прислушался. Барабаны. Где-то дальше, почти на грани слуха, протянулся французский сигнал трубы.
— Завтра он попробует нас на зуб, — тихо сказал молодой князь, не отрывая взгляда от черной линии горизонта.
Глава 6
Конь курьера был в мыле по колени, глаза, налитые кровью, смотрели безумно, видно, гнали без отдыха. Сам всадник едва держался в седле, но, завидев палатку Кутузова, вытянулся, будто еще на сотню верст хватит.
— От Платова… — прохрипел он, спрыгивая, и подал мне сверток, запечатанный сургучом.
Я передал хозяину. Тот развернул лист и, чуть отодвинув руку от зрячего глаза, прочел вслух, не сдержав улыбки:
'Ваша Светлость!
Французы топчутся, как девка перед венцом, то ли идти, то ли нет. Мы, не дожидаясь их решимости, приласкали обоз с провиантом. Теперь пусть едят, чай, траву с дороги. Кавалерия их, однако, шныряет по оврагам, будто ищет, где у нас спина тонка. Чую, что под вечер попробуют зайти к вам боком, да не с теми конями приехали. Если понадобится, я пришлю им казачьей правды в нужный час.
Ваш верный, Платов'.
— Это он мягко сказал, ваша светлость, — заметил курьер, утирая пот. — На деле, обоз у французов сгорел до последней бочки. И еще он велел передать вам: «Скажите старому лису Барклаю, чтоб хвостом вертел не за спиной, а по правилам».
Кутузов хмыкнул, убрал письмо за пазуху и велел немедленно доставить Давыдову приказ о вылазке на левый фланг.
К вечеру, уже при сумерках, к редутам на Семеновских флешах подошла французская разведка, состоявшая из нескольких десятков всадников с желтыми кистями на шапках. Шли не спеша, будто на прогулке, но когда наши пикеты двинулись им навстречу, те развернулись и дали пару выстрелов. Пули ушли в землю, но сам вызов был ясен.
— Пора им глазки-то протереть, — сказал я Голицыну и велел канонирам подкатить одну из повозок с прожектором ближе к линии.
Когда луч вырвался из щели, ударив прямо в лица передовых всадников, лошади стали на дыбы, один француз вылетел из седла, другой ухватился за гриву. Шум, крики, и через минуту их не было видно за оврагом.
Давыдов, наблюдавший с холма, сплюнул и усмехнулся:
— Чтоб мне так светило в день свадьбы! А по делу скажу вам, господа, штука эта нам пригодится.
Спустя час пришло второе донесение от Платова, уже через гонца-казака:
«Француз подтягивает пушки к центру, но на флангах у них рябь, будто чего-то ждут. Что прикажете делать?»
Кутузов велел укрепить батарею Раевского и добавить два орудия к Семеновским флешам.
Сумерки сгустились, и на горизонте, в дымке, начали проступать темные квадраты. Это шли первые полки Наполеона. Их барабаны били нестройно, но так громко, что казалось, пробьют все перепонки. Поле дышало перед бурей.
В этот час прибыл Багратион со своими частями. Конь, скакун рыжеватой масти, встал на дыбы у краю поля, и сам генерал, в мундире с серебряными эполетами, спрыгнул на землю с видом человека, который привык быть в гуще событий. Его резвость и пыл контрастировали с усталой степенью Барклая, который уже находился здесь, молчаливый и сосредоточенный, словно сам считал каждую драгоценную секунду до боя.
— Кутузов главный, — коротко бросил Багратион, кивая на сидящего за столом в шатре Михаила Илларионовича. — Порядок здесь держать будет он.
Кутузов кивнул, улыбаясь с легкой насмешкой:
— Старость есть дело привычное, мил-мой Петр Иванович, а опыт незаменимый. Главно нам, чтобы все пушки тянули в одну сторону.
Штабной шатер наполнился легкими улыбками офицеров, но напряжение не спало. Фельдмаршал собрал всех старших полководцев для предбоевого совета. Прибыл Дохтуров, Раевский, Барклай, вот-вот ожидали Давыдова с рейда. Платов разносил француза в тылу. Беннигсен, Ермолов и Воронцов отсутствовали, были в войсках. На столе лежала карта с обозначениями батарей, редутов и передвижений французских войск. Я с Голицыным стоял в числе других адъютантов, прибывших со своими хозяевами.
— Донесения Платова подтверждаются, господа военачальники. Главный удар придется по центру, — доложил полковник Резвой.
— Давыдов, мил-братец, твои казаки готовы сдержать попытки обхода с фланга? — для уточнения спросил мой хозяин.
— Готовы и ждут приказа, ваша светлость, — ответил Давыдов с твердостью.
— Поручик Довлатов, м-мм… прожекторы ваши будут первым козырем. Удержать их в тайне необходимо любой ценой.
— Так точно.
— Вторым козырем в сей комбинации надобно выставить ваши новые придумки с орудиями. Сможете? Иван Ильич распорядится.
— Сможем, ваша светлость.
— Вот и ладушки, соколик мой.
Я вытянулся по швам в присутствии высоких чинов, ощущая груз ответственности. Эти мои механизмы могли стать той разницей с реальным миром, которая спасет жизнь многим солдатам.
— Дальше слово за вами, любезный Михаил Богданович, — поклонился он Барклаю. — Мы здесь в одной общей упряжке супротив императора, потому как, полагаю, делить ревность нам непотребно.
Барклай сухо поклонился в ответ, скрывая любезность за неумелой маской зависти. Не мог простить, что власть перешла другому, хотя Кутузов этого никак не показывал.
Совет длился еще с полчаса, потом решили перенести его на следующий вечер, внутрь избы ближайшей деревни. Когда расходились по своим частям, Давыдов предложил пройтись по позициям, чтобы лично проверить готовность артиллерии. Мы встретили солдат, усталых, но с огнем в глазах, и коротко поговорили о доме, о войне, о том, что невыразимо тревожит каждого русского. Тем временем по лагерю бродили слухи о «непобедимом Наполеоне», но старшие офицеры глушили эти разговоры строгими взглядами и призывами к дисциплине.
— Бонапартий-то повернул в такой аллюр, што дух вон выходит.
— Цыц, малый, — осаждал капрал, завидев какого-нибудь капитана.
Но когда тот проходил, юный необстрелянный боец снова затягивал, ища поддержки у бывалых солдат:
— Пошто нас на такое вот поле выстроили, а, дядя? Ты ужо ходил войной турка, так што нам теперича?
— Стрелять, малец. И слухать приказы Кутуза-батюшки.
— Оно-то конечно, как же без нашего Кутуза. А вот подмоги мне, отчего Барклай и тот немец, как его…
— Беннигсен. Пора б ужо знать своих генералов, сынок…
И дальше в том духе. Дослушивать мы не стали, пройдя еще по редутам. Давыдов, извинившись, исчез среди казаков, а Голицын и я уже обсуждали, как Москва может стать следующей мишенью. Мы понимали, что борьба будет не только за поле Бородина, но и за будущее России. Проверяя прожекторы в темноте, я чувствовал холод меди на ладони и видел, как легкий луч пронизывает мрак.
Перед первым светом, когда над горизонтом лишь зарождался бледный просвет, на поле под Бородином уже стояли наготове лучшие головы и руки русской армии. На правом фланге, среди густых лесов и крутых оврагов, Ермолов, насколько я помнил из источников своего времени, человек суровой прямоты и железной воли. Он строил заслон. Взгляд, острый, решительный, не оставлял места сомнениям. Каждый солдат знал, что этот фланг удержится любой ценой. Позади него, словно тихий страж, стоял Дохтуров, спокойный, но несгибаемый в бою. Его умение сохранять хладнокровие и внимание к деталям вдохновляло войска. На левом крыле Барклай-де-Толли, вечно собранный и рассудительный, вел наблюдение за передвижениями неприятеля. Его изворотливый ум был готов немедленно отразить любую попытку обхода. Рядом с ним Багратион, душа фронта, пылкий и бесстрашный, готовый сражаться в первых рядах, не щадя себя ради общего дела. Центр обороны с тяжелой артиллерией держали Воронцов и Раевский, два старых товарища, чей опыт измерялся десятилетиями войн и побед. Их батареи грозно урчали, готовясь выстрелить залпом, способным пробить самые крепкие ряды врага. Между ними стоял Беннигсен, полководец с тонким чутьем петербургской политики, всегда готовый перебросить силы туда, куда укажет царская воля.
