Перед рассветом, на другом фланге, где стояли еще два моих «светоча», именно в этот миг прожекторы и там засияли, озарив поле ярким, резким светом, который ослепил французские ряды. Враг растерялся, сбился с ритма, а это всего лишь была первая капля моего замысла. Главная же сила лежала в новых орудиях, над которыми я работал последними ночами. Усиленные стволы с усовершенствованной системой подачи пороха позволяли стрелять быстрее и точнее. Новые затворы, укрепленные легированным металлом, сокращали время перезарядки и уменьшали вероятность заклинивания. Вот, где пригодились навыки мастера-станочника моего двадцатого века, которые я выуживал из памяти. Эти орудия не просто стреляли, а гнали огненный смерч, способный разрывать строй неприятеля и ломать его дух. Пока свет прожекторов отвлекал внимание французов, мои орудия уже наносили удары, меняя ход битвы, приближая викторию.
Что касается авангарда французов, то в этой роли выступал маршал Ней, человек с нервами и, как говаривали в Париже, «скоростью ноги, опережающей мысли». Его войска шныряли взад и вперед, нарушая наши редуты. Ней умел быть лихим охотником, но и умел быстро убегать, если дело казалось ему невыгодным.
Мы, в свою очередь, готовились не столько к большой битве, сколько к первой пробе сил, почти как разминка перед марафоном. Я-то знал из истории, что само сражение еще не должно было наступить, так как календарь в этом измерении обгонял сам себя. «Эффект бабочки» продолжал действовать, об этом говорили хотя бы мои провалы в памяти с перезагрузкой мозга. А Ермолов с Дохтуровым на правом фланге готовы были выстрелить из пушек так, что у французов снесло бы не только шляпы, но и настроения.
С первыми лучами солнца зазвучали первые выстрелы. Поле дышало как перед бурей, и Кутузов, выходя к линии обороны, произнес:
— Ну что, господа-соколики… сегодня и проверим, кто на Руси лишний.
Фраза его прозвучала так буднично, что даже Голицын хмыкнул, словно услышал приглашение на охоту, а не в бой.
Маршал Ней, видимо, решил, что утренний воздух лучше всего прогревается пороховым дымом, и подогнал свой авангард вплотную, как будто хотел взять нас нахрапом. Но тут же получил в ответ залп, который не просто осадил его пыл, а будто бы пригласил пушечным дымом: «Добро пожаловать в Россию, дорогие гости!»
Прожекторы, на сей раз включенные ненадолго из-за восходящего солнца, блеснули не так ярко, но передовые цепи Нея, заслоняя глаза, принялись жмуриться и материться на всех доступных им языках. Один упрямец даже попытался на ощупь развернуть свое орудие, однако в итоге пальнул куда-то в рощу, вспугнув ворон, но никак не наших солдат.
Я ждал момента, испытать в деле свежую батарею с новыми затворами. Первая пристрелка прошла тихо, почти академично, с дымом, ударом, откатом лафета, а потом снова готовая к залпу. Французы, кажется, не поняли, что произошло, пока третий снаряд не раскроил им строевую линию, отчего возникла нешуточная паника.
Голицын, я, Иван Ильич, Кайсаров и полковник Резвой, мы все стояли в группе офицеров на склоне, наблюдая за перемещением первых частей.
БА-ААММ! — грянуло вторым раскатом. Десятки снарядов умчались по глиссаде в стан неприятеля.
— Вот это мне по душе, — одобрительно кашлянул от дыма Давыдов, возникший ниоткуда, бросив взгляд на орудия. — Без лишней болтовни, сразу в дело.
Слева послышался смешок Багратиона, которому явно нравилось смотреть, как чужая атака превращается в толкотню. Кутузов же молчал, у него был вид человека, который еще с вечера знал, чем закончится эта утренняя проба сил. Французский авангард, попав под перекрестный огонь, заерзал на месте. Ней пытался их подтолкнуть вперед, махал шпагой, но толку от этого было мало. Наши новые пушки били быстро, прицельно, а каждое попадание резало вражеский строй, оставляя в нем дыры.
Дохтуров, сдержанный как всегда, бросил в сторону Ермолова:
— Не переусердствуйте, Алексей Петрович. Нам их еще гнать, а не хоронить.
— Я их и гоню, — мрачно ухмыльнулся тот, давая команду зарядить картечью.
Ускакавший Багратион, на левом фланге уже пробовал контратаку, словно хотел проверить, выдержит ли француз нашу «разминку». Его отряды двигались без лишней спешки, но уверенно, под прикрытием легких батарей.
Прожекторы по моему указанию погасили, ведь не к чему тратить заряд, когда уже само солнце встало на нашу сторону. Теперь вся работа была за орудиями и мушкетами. Наблюдая за пристрелкой новых гаубиц, я записывал в блокнот, сколько времени уходит на перезарядку, как ведет себя ствол при перегреве, и что стоит поменять в лафете. Все это было важно, ведь я понимал из истории, что сегодня мы только чиркнули спичкой, а настоящий пожар разгорится позднее.
Наполеон в этот час находился не на передовой, а в своем походном шатре, разложив карты и выслушивая доклады. Какой-то пленный офицер, в первую же стычку попавший к нам в руки, поведал, что император провел ночь за планированием основного удара и теперь намерен был «привести русских в движение», чтобы вытянуть их из удобных позиций. Маршал Ней, вернувшийся от передовых позиций, отчитывался быстро, но с заметной злостью: якобы «колдовской луч» и скорострельная артиллерия подрезали ему крылья. Мюрат, все такой же ослепительно разряженный, ворвался в шатер, заявив, что русские одержимы дьяволом. Даву стоял особняком, молчал, наблюдал, как два других маршала спорят о том, «сколько это продлится» и «когда можно будет ударить всерьез». И будто бы Наполеон сделал пометки на карте, сказав: «Если они хотят тратить силы на игрушки, тем лучше для нас. Но их игрушки мы раздавим».
Все это нам рассказал пленный полковник, присутствовавший тогда при разговоре в шатре. Теперь мы имели в своем арсенале первого французского офицера высшего звена, не считая генералов и маршалов. Не густо, конечно, но и это вроде как вдохновляло, тем более, если учесть, что та сторона еще никого из наших рядов не пленила.
Тем временем до меня дошел гонец с письмом от Люции. Бумага пахла чем-то сладким, едва уловимым, словно она писала, сидя в комнате с засахаренными фиалками.
«Мой друг, сегодня утром мне удалось передать первые листы чертежей. Надеюсь, ты понимаешь, какие именно, и что в них лишнего. Австрийцы пока не задают лишних вопросов, но в их взглядах читается недоверие. Они хотят знать, зачем тебе понадобилось обозначать на планах лишние контуры и столь странные подписи. Ты ведь не обидишься, если я добавлю к этим листам свой комментарий, будто ошибки допущены из-за спешки?»
Дальше шел тонкий намек, то ли предупреждение, то ли игра. Она писала о каком-то «госте из Дрездена», который настаивал на личной встрече. И заканчивала фразой, от которой у меня невольно похолодели пальцы:
«Не забывай, что у любого света есть тень. И светочи твои тоже ее отбрасывают».
Вот черт! Я долго смотрел на эту строчку, словно пытаясь расслышать в ней скрытый голос. Люция никогда не писала просто так: каждое слово у нее было либо иглой, либо ключом. «Гость из Дрездена»… слишком уж аккуратная формулировка, чтобы это был всего лишь какой-то курьер.
Аккуратно свернув письмо, спрятал во внутренний карман мундира. На поле тем временем перестрелка сходила на нет. Французы, видимо, решили, что утренняя разминка для них закончена. Лес перед правым флангом окутался сизым дымом, и лишь изредка сквозь него проглядывали блеск штыков с конскими силуэтами.
— Получили, что хотели, — буркнул Ермолов, вернувшись к штабному шатру, разглядывая поле через бинокль моей разработки. Теперь у каждого командующего был такой же прибор, и им уже перестали удивляться, зная, что адъютант фельдмаршала обладает какими-то странными способностями. Мне, вроде бы, это и льстило, и в то же время тревожило. Разведка австрийцев вкупе с французами, похоже, не дремала, раз за Довлатова была назначена награда.
Кутузов подошел, слегка опираясь на трость.
— Что там? — спросил, кивая на письмо.
— Весточка от нашей венской знакомой, Михайло Ларионыч, — ответил я тихо. — Передача чертежей идет, но есть интересующиеся разведки.
