— Господа офицеры и братцы-соколики! Пора делать из этого поля крепость.
Пехота с удвоенной силой бросилась рыть редуты, артиллеристы по моим указаниям стали выдвигать орудия к ключевым высотам, а я принялся за схему обороны с учетом будущего применения прожекторов.
Вечером того же дня, когда прибыл Давыдов, мы с ним и Голицыным отправились к батарее Раевского, чтобы осмотреть грунт. Давыдов, разглядывая холм, задумчиво сказал:
— Если их кавалерия пройдет с левого фланга, все это нам выйдет боком.
— Не пройдет, — ответил я, глядя на карту. — Но на всякий случай, там будет сюрприз.
В мыслях я знал из истории своего века, что времени до первого столкновения остается мало, тем более календарь сместил даты событий вперед. И хотя Михаил Илларионович говорил, что сражение состоится через несколько дней, мне казалось, что Наполеон уже дышит в спину.
К вечеру в лагере запахло свежевырытой землей. Тысячи солдатских и крестьянских рук вырывали редуты, прокладывали ходы сообщения, обшивали брустверы дерном. На возвышениях, словно коршуны, вились артиллеристы, проверяя прицелы и углы обстрела. Я отдал распоряжение о скрытой установке двух опытных, проверенных уже, прожекторов. Пока они представляли собой грубые ящики на треногах с отражателями из полированного латуни, но в нужный момент они ослепят не хуже того моего первого прототипа, что заставил бежать в панике мюратовский авангард. Еще три мощных отражателя я разместил по флангам, чтобы иметь перекрестный луч, когда потемнеет и французы решатся на первую вылазку. Голицын, взяв список орудий, ходил по батареям, проверяя фитили, порох, уговаривая командиров, чтобы не экономили на мешках с песком. Давыдов же, неутомимый, уже планировал ночной выезд с казаками, надеясь разведать левый фланг, где, по донесениям, французская конница пробует переправу.
В разгар работы прибыл гонец от Барклая с правого фланга. Письмо было сухое, официальное, но между строк читалось раздражение: мол, не торопитесь, займитесь укреплениями, мы сами знаем, когда вступать в бой. Кутузов, прочитав, хмыкнул:
— Они думают, соколики, я буду сидеть и ждать. А я буду готов к утру с божьей волей, если француз завтра решит ударить.
Тем временем в лагерь проникли иные вести, будто в Петербурге Аракчеев и Зубов толкуют, что старик Кутузов не удержит Москву и проиграет сражение. Я знал, что эти слова долетят и до французов. А это значило, что нам надо сделать так, чтобы первый же день битвы стал для Наполеона холодным душем. Чтобы он почувствовал мощь Кутузова, а не прежнюю слабость Барклая. В рядах солдат и так роптали тайком от офицеров:
— Наш Кутуз-батюшка не таков, как этот Барклай, холера ему в глотку. Михайло Ларивоныч даст отпором, а Барклай упрячется за спину.
— Истину глаголешь, сын мой, — крестил знамением полковой дьячок, весь пропитый вином.
— А пошто говорят, будто бы хранцуз бежит от колдовского луча, отче?
— Сей луч, выдуманный нашим инженером, есть небесный огонь, сошедший от архангела Гавриила. Вот хранцуз и бежит без оглядки.
— Выходит, отче, и не небесный он, ентот огонь, раз его адъютант нашего хфельмаршала напридумал?
— Глуп ты есче, сын мой. Пойду-ка вина отведаю, интереса у меня нет с тобой о небесах глаголить…
Поп ушел, а солдатик юный вслед прошептал:
— Знатчит-ца, Барклай не заодно ли с хранцузом?
Такие обрывки бесед я слышал, когда проходил вдоль позиций. В темноте мерцали костры, слышалось ровное дыхание спящих солдат, в воздухе висело напряжение накануне предстоящих боев. Иные солдаты не спали, чистили амуницию, курили, варили кулеш. Я проверил свои установки, заметив, как медь отражателей блестит при свете луны.
Давыдов, вернувшись под утро, сообщил:
— На левом фланге все верно. Они там трогают почву, ищут, где пройти. Я велел казакам подбросить им ложный след.
Кутузов выслушал, сполоснул лицо, вытерся полотенцем, что успел сунуть Прохор. Подошел к карте, склонился. Проведя пальцем по линиям, решил:
— Пусть идут туда, где мы их встретим, Денис Васильевич. Помилуй бог, наш корсиканец идет прямехонько к нам в лоб.
Чуть позднее в штабе собрался узкий круг — я, Голицын, Давыдов, несколько старших офицеров артиллерии и инженерных войск. Иван Ильич намечал на карте расположения войск. Полковник Резвой с капитаном Кайсаровым объезжали войска, следили за приготовлениями, подгоняли походные кухни. Платов с казаками носился по рейдам. Карта лежала на широком столе, прикрытая камнем, чтобы не сдуло сквозняком.
— Вот, — Иван Ильич указал на холм, где Раевский уже начал укрепление, — здесь будет центр.
— Левый фланг, — добавил Кутузов, — ваши казаки, голубчик Давыдов, прикроют подступы к переправе. Поручик Довлатов, ваши орудия и… — он задержал взгляд, — ваши особые устройства, на случай ночного боя, поставить здесь. Пусть их не видит ни француз, ни любопытный сосед. И что там наш соколик Дохтуров?
— Примеряется к позициям, ваша светлость, — отчеканил по-военному Голицын.
— Славный командир. Я ему, мил-человеку, говорю намедни: «Укрепляй свой корпус новыми орудиями Довлатова». Согласился, шельмец. Сразу учуял, чем дело для Бонапартия пахнет.
В самый разгар обсуждения в палатку заглянул молодой солдат, держащий в руках небольшой тубус с сургучной печатью. Отыскав меня взглядом, сунул, прошептав:
— Для вас, господин поручик… из Петербурга.
Печать была узнаваемой. Давно от Люции не было весточки. Внутри лежал аккуратно сложенный лист с чертежом и короткой фразой:
«Передайте им это, как правду. Остальное по условному знаку».
Я понял: французам пойдет как подделка, а значит, наша игра с Люцией в двойную разведку продолжается.
Когда вышли из штаба, туман начал рассеиваться, открывая широкое, еще тихое поле. Из Петербурга, вместе с обозом припасов, прибыло несколько офицеров, кто служил при Барклае. Лица холодные, приветствия сдержанные. В их глазах читался немой вопрос: удержит ли Кутузов поле? Один, длиннолицый, с бледными усами, бросил вполголоса соседу:
— Стар он для того, что ему поручили.
Я сделал вид, что не слышал, но запомнил.
К разгару утра редуты у батареи Раевского поднялись почти в человеческий рост. Артиллеристы, привалившись к лафетам, коротко переговаривались, перетаскивая ядра. Голицын, обрызганный глиной до сапог, сверял списки пороха, покрикивая на канониров:
— Не жалеть мешков! Хотите, чтоб француз вас в лоб расшиб?
Мои люди уже работали над установкой прожекторов. Внешне они выглядели как две повозки, крытые брезентом. Внутри скрылись грубые каркасы с отражателями из полированной меди, с узким прорезом, через который пойдет луч. Механизм приводился в действие рукояткой и шестернями; испытания в первых боях с Мюратом показали, что вспышка света на несколько мгновений слепит врага, а ночью и вовсе сбивает с толку.
Давыдов с казаками к полудню вернулся с переправы на левом фланге. Грязь на его сапогах высохла, глаза блестели с дороги:
— Наши там нашли французскую разведку. Пощекотали им нервы, дали понять, что фланг пуст, — он ухмыльнулся, — пусть поверят.
А я встретил молодого, но уже с выправкой, связного. Он должен был доставить Люции чертеж французам. Лист я сложил так, чтобы он выглядел как ветхий, потрепанный дорогой документ.
— И помни, — сказал я ему, — если попадешься, жги, даже зубами рви, но не оставь целым.
Он кивнул и скрылся в роще, а у меня под ложечкой неприятно заныло. Черт вас всех возьми с вашим девятнадцатым веком! Опасную игру я затеял, товарищ Довлатов.
Ночью третий раз испытали прожекторы. Небо было безлунным, и когда медь поймала отблеск пламени, тонкий луч прорезал тьму, ударив в дальнюю опушку. Давыдов, стоявший рядом, отшатнулся, моргнув:
