— Значит, пора подмешать туда еще больше пыли в глаза, соколик мой. Только подмешать так, чтоб, если и догадаются, то уже слишком поздно было.
Я мысленно перебирал, что еще можно вложить в эти «черновые листы». Возможно, несколько схем, которые на бумаге выглядят как гениальное новшество, а на деле взорвут ствол от первого выстрела. Хорошо. Учту. Оставлю до завтра.
Пока же в их лагере слышался гул, французы перестраивались. Слухи принесли, что сам Мюрат выехал к передовым, «проверить состояние кавалерии». Зная его, я мог представить, что он едет в золотых эполетах, с перьями, как на парад, будто собирается не в бой, а на бал.
Весь день до самого вечера письмо Люции жгло карман. «Свет отбрасывает тень»… В ее устах это могло значить, что за моими разработками кто-то уже идет по следу. И если этот кто-то не австрийцы, то, возможно, гораздо опаснее.
Я поднял глаза на дымное поле и вдруг заметил вдалеке неподвижную фигуру всадника, который, казалось, смотрел прямо на меня сквозь весь этот чад.
Вот едрит… Выходит, гость из Дрездена уже здесь?
Глава 7
Штабной шатер заменили главной квартирой, которую я нашел в господском доме у деревни Татариновой, владелец которой уехал. Михаил Илларионович занял кабинет хозяина, где еще уцелели стекла, а в маленьком зальце расположились полковники Кайсаров, Резвой и, собственно, я сам. В предбаннике разложил свои пожитки Прохор, в сенях обосновался Голицын. Труднее оказалось с канцелярией. После недолгих уговоров, писари согласились пожить в сарае, который протекал со всех сторон. Иван Ильич занял домик напротив. Что касается войск, то после первой вчерашней стычки с французами, можно сказать пробной, работы было много. Приходилось заботиться не только о шанцевом инструменте, но и о хлебе, о снарядах, о подводах для раненых — ведь готовились к большому сражению. В субботу, в полдень, на большой почтовой дороге за Бородином показалась от Колоцкого монастыря наша кавалерия арьергарда. Шла на рысях, как и полагается.
— Видно, порядком прижал франц дружков сердечных, — говорили солдаты.
— Эти жабоеды вскорости и сюда попрут…
— А ты редуты свои не отдай…
Все приготовились снова увидеть неприятеля, но теперь уже не отдельные вылазки, а настоящую полноценную армию. Слева послышались выстрелы. Егеря, рассыпанные по Колоче, встречали французов у деревень Фомкина, Алексинки, Доронино. Вскоре к ним присоединились и орудия Шевардинского редута. Те оттеснили нашу линию охранения и переправились через Колочу.
Михаил Илларионович диктовал мне диспозицию к бою. Услышав выстрелы, заторопился. Перестрелка разгорелась, принимая все большие размеры.
— Сие потребно писать так, Гриша:
«Не в состоянии будучи находиться во время действия на всех пунктах, полагаюсь на известную опытность господ главнокомандующих армиями и потому предоставляю им делать соображения действий на поражение неприятеля. Возлагая все упование на помощь всесильного и на храбрость и неустрашимость русских воинов, при счастливом отпоре неприятельских сил дам собственные повеления на преследование его, для чего буду ожидать беспрестанных рапортов о действиях, находясь за 6-м корпусом. При сем случае не излишним почитаю представить гг. главнокомандующим, что резервы должны быть сберегаемы сколь можно долее, ибо тот генерал, который сохранит еще резерв, не побежден».
— Написал ли?
— Как есть, Михайло Ларионович.
— Надобно поехать посмотреть!
— Запрягайте коляску! — крикнул в окно Резвой.
— Нет, не коляску, а коня! — нетерпеливо махнул рукой Михаил Илларионович. — Вот же проклятая тучность, соколики! Право слово, и смешно и противно, что все думают, будто я так уж стар. Точно покойный князь Прозоровский. Ведут под руки, помилуй бог, как престарелого владыку-архиерея, а у меня голова ясная и душа молодая.
Ополченцы, рывшие окопы, то и дело оборачивались посмотреть на батюшку-фельдмаршала, восседающего на коне, а солдаты полков, занимавших Семеновский курган, делали свое дело, не обращая внимания на то, что происходит внизу.
Массы французской пехоты двигались на Шевардино. Пороховой дым затягивал сероватым облачком опушку Утицкого леса. Сквозь дым мелькали красные огоньки отдельных выстрелов. К грому пушек, шипению и свисту гранат присоединился непрерывный треск ружейной стрельбы: трак-трак-трак… Казалось, будто кто-то громадный ломает лес, и щепки с визгом и воем взлетают на воздух.
Михаил Илларионович написал записку Багратиону:
«Князь Петр, очень не ввязывайтесь. Берегите людей»!
Через полчаса получили ответ, нацарапанный карандашом:
« Держусь, Михайло Ларионович. Никто, как бог!»
Шевардинский редут уже несколько раз переходил из рук в руки.
Сомнений не оставалось: Наполеон постепенно начинал вводить в бой крупные силы. Но это еще была не вся его армия, а лишь авангардные полки Мюрата, Нея, Даву.
— Ваша светлость, у Горчакова всего одиннадцать тыщ сабель, а у французов в несколько раз больше. Пора отходить, — посоветовал кто-то из штабных.
— Я те отойду, мил-человек! — сразу подобрался мой хозяин. — Я те щас так отойду, што будешь отходить до самой могилы, братец.
Подозвал Кайсарова, велел написать Багратиону приказ свернуть от Шевардина к Семеновской слободе. Небо затянули низкие тучи. Шевардинское зарево пылало зловеще. На лугу горели стога сена. Редут в Шевардине так и не был взят французами. На правом фланге Ермолов с Дохтуровым стояли у батарей, и видел в бинокль, как Ермолов лично проверяет затворы с прицелами, а Дохтуров переговаривается с офицерами. В центре Раевский и Воронцов держали редуты, напоминая крепость в крепости. К ним вела дорога, которую французы пытались отчаянно взять.
Чуть подальше стоял Барклай со своими полками. Они были разными и по духу и по облачению. Одни пестрили знаменами, другие ощетинились штыками со всевозможными вымпелами. Михаил Илларионович, опершись на трость, следил за движением. Ему не нужно было кричать, ведь его присутствие само по себе было приказом.
Французы снова надвинулись. Мюрат с кавалерией, роскошный как парадный портрет, вклинился сбоку. Даву и Нея я видел в бинокль на склоне напротив, там, где мерцали белые и синие мундиры, слышался гул барабанов и ритмичный звон металла.
Иван Ильич подготовил все: батареи с новыми затворами, скорострельные гаубицы, прожекторы с усиленными отражателями, которые теперь могли бить светом не только в лицо врагу, но и через густой дым. Даже легкие переносные «огненные трубы» — предшественники того, что когда-нибудь в моем времени назовут минометами полевого действия, — стояли готовые к работе.
— Начали… — выдохнул я, поднося бинокль к глазам.
Первые ряды французов шли уверенно, барабаны били ритмично, штыки сверкали, как ледяные иглы. Но стоило им приблизиться к линии наших батарей, как Ермолов с той стороны отдал короткий, резкий приказ. В тот же миг артиллерия ожила, выплеснув оглушающий огонь сквозь утренний дым. Казалось, само небо упало на шапки французов. Колонны замерли на секунду, но этого хватило для перезарядки моих новых затворов.
— Огонь! — рявкнул Кайсаров.
Скорострельные орудия взревели, плюнув ядрами и картечью так густо, что пространство перед редутами превратилось в мясорубку. Я видел, как их строй ломался, как офицеры пытались восстановить порядок, крича сквозь грохот. Испепеляющий жар и ядра делали свое дело, каждый шаг вперед оборачивался падением лицом в грязь. Слева Багратион, заметив заминку противника, промчался с кавалерией в облет. Конные гусары выскочили из-за ложбины, налетели сбоку, как тень, и исчезли обратно, оставив после себя десятки поверженных пехотинцев.
Но французы не сдавались, все только начиналось. Главные силы Наполеона еще не вступили, как следует, в бой. Эти первые вылазки носили, скорее, местный характер, чем глобальный. Настоящая бойня сражения была еще впереди. И как бы в подтверждение этому, вдалеке, за дымом, я заметил движение. К линии атаки приближались свежие части под командованием Нея. Это уже была не проба сил, это был полноценный удар, за которым последует новый, а потом и еще, и еще, пока кто-то не падет первым.
