Ней ворвался в центр, как бешеный шторм. Части двигались не в плотной колонне, а растянутыми волнами, чтобы избежать прямого огня, — умный ход для того, кто знал, что его ждет впереди. Но мы тоже не собирались играть по правилам прошлого века. Раевский, стоя у орудий, выглядел как статуя из гранита, которой природа зачем-то подарила голос:
— Не стрелять, пока не подойдут ближе! — рявкнул он так, что даже у меня издалека едва не заложило уши.
Французы сокращали дистанцию. Пули стрелков уже стригли траву, а ядра из их батарей вырывали куски земли. И вот когда до редута оставалось не больше двух сотен шагов, Раевский повернулся ко мне:
— Пора, господин прапорщик. Покажи им свое чудо.
Я дал сигнал.
Из-за бруствера выдвинулись короткие, толстоствольные конструкции, мои «залповые установки». Каждая могла выпустить целый веер зажигательных гранат за несколько секунд. Мы в шутку называли их «органами дьявола», хотя по сути это был прототип будущей многоствольной артиллерии.
ВЖУ-УУХХ!
Первый залп осветил поле так, будто грянула еще одна заря. В небо взметнулись дымные шлейфы, а через миг перед французами разорвалась стена огня и металлических осколков. Крики, рваные силуэты, беспорядок, весь строй рассыпался, как лед под кувалдой. Ней, вместо того чтобы отступить, поднял саблю и кинулся вперед сам, пытаясь личным примером увлечь солдат. Новый залп встретил их еще на полпути. Это было не сражение, это была мясорубка, в которую они угодили, даже не понимая, что именно против них применили.
Раевский, не моргнув, приказал перезарядить.
— Еще сыграем для них, ребята. Музыка им понравилась.
Вдалеке, сквозь дым и грохот, я заметил в бинокль, как сам Наполеон подъехал ближе к линии атаки, заслонив глаза рукой, будто хотел получше рассмотреть, что именно рвет его центр. Пока редут Раевского гремел как кузница у черта на куличках, на правом фланге Платов со своими казаками действовал в своем излюбленном стиле. Казаки внезапно выскакивали из-за рощицы, пронзительно визжали, будто сами себя лупят, и тут же исчезали, оставив после себя перепуганных драгун, которые еще секунду назад думали, что они охотятся, а оказалось, что их самих обложили. Иван Ильич тем временем уже скакал вдоль линии, передавая команды, но, по правде сказать, больше следил, чтобы мой «секретный арсенал» не попал в руки французов. Его голос пробивался сквозь грохот, и я видел, как даже бывалые артиллеристы невольно выпрямлялись, когда он орал:
— Не дать им даже думать, что мы устанем! А ну-ка, все вместе, братцы!
— Ур-ра-аа!
— За Кутузова!
— За рассею-матушку!
В центре, у ставки, картина была почти театральная. Михаил Илларионович сидел в кресле, будто не Бородино вокруг, а летний вечер на даче. Тут в кадр врывается мой денщик Прохор с дымящимся тазом:
— Ваше сиятельство, пора бы ножки отпарить, чтоб не пухли, — заявляет он так серьезно, будто речь о боевом приказе.
Кутузов не моргнул, только бросил:
— Проша, мил-братец, если ты мне сейчас же не поставишь этот таз под француза, я сам тебя туда отправлю.
— Слушаюсь, — буркнул Прохор, но от таза не отказался: а вдруг и правда пригодится.
В этой полудикой мешанине, где огонь, сталь и паника шагали в одной шеренге, ко мне наконец-то добрался курьер с письмом. Почерк Люции был все тот же, чуть наклонный, с витиеватыми хвостиками букв.
Я разорвал сургуч, и мир вокруг будто на миг замер. Первые строки ударили по мне сильнее любого ядра:
«Григорий Николаевич, милый, вы пишете, что настоящая война еще впереди. Но я вижу ее уже здесь, в лицах людей, которых вы описываете. Не позволяйте себе становиться их отражением. Я хочу, чтобы вы вернулись не только живым, но и самим собой».
Я сглотнул, пытаясь проглотить ком в горле, но он только распух. Дальше шло короткое признание, написанное как будто в спешке, между шагами по палубе или скачками по каменистой дороге:
«Если вы читаете это в грохоте, знайте, что я все равно рядом с вами. Не забывай, что есть мы, а остальной мир подождет».
Вот так, черт возьми! Да это же настоящее признание в любви, товарищ Довлатов! Это же твое будущее, мать тебя за ногу! Не мое из двадцатого века, мастера-станочника, у которого там осталась дочурка с женой, а твое, Довлатов, твое! То будущее, которое развернется в твоем девятнадцатом веке!
Вот так переход на аллюр, едрит меня в душу. Я сжал бумагу в кулаке и сунул за пазуху. Бой рванулся вперед, как будто пытался вырвать меня из этой тихой минуты.
* * *
В это же время, на холме, откуда открывался вид на центр поля, Наполеон стоял, сложив руки за спиной, и щурился сквозь дым. Перед ним колыхалось море мушкетных вспышек, но что-то в бою шло не так.
— Это не русская артиллерия… — пробормотал он, — … это что-то колдовское.
Бертье подошел, подавая карту, но император только отмахнулся:
— Смотри, как они стреляют. Слишком быстро. Слишком ровно.
Он наблюдал, как волна пехоты у редута Раевского буквально тает, не доходя до штыкового удара. В подзорной трубе мелькнул силуэт офицера в странно скроенной шинели, рядом с низкими, пузатыми пушками, которых Наполеон никогда не видел.
— Найти мне того русского офицера, Бертье. Или хотя бы его секрет.
Наполеон нахмурился, ощущая, что ситуация выходит из-под контроля.
— Приказываю Понятовскому и Мортье держать резерв у леса. Пусть готовятся к контратаке, но не раньше сигнала. Это не просто стычка, господа генералы, это наше испытание перед Александром и его Россией.
Бертье кивнул и поспешил выполнить приказ.
— А к кавалерии Мюрата отправить подкрепления. Пусть подготовятся к прорыву, — добавил император, сжав зубы.
Но даже Мюрат, с его пышными эполетами и театральной манерой, казался в этот момент растерянным. Его кавалерия не могла быстро прорваться сквозь огонь русской артиллерии и огненные залпы новых установок, которые, казалось, рвали привычный ход боя.
— Император, — тихо донесли ему, — наши потери растут, а бой становится все более затяжным.
Наполеон крепко сжал кулаки.
— Значит, пора сыграть карту, которую я берег на крайний случай.
Он повернулся и, не сводя глаз с поля, приказал:
— Приготовить гвардию. Мы еще не проиграли этот день.
* * *
В тот миг на поле начался новый виток боя. Вдали слышался крик:
— За правым флангом прорыв!
Я взглянул на Михаила Илларионовича. Хозяин-фельдмаршал был спокоен. В ту минуту, когда гвардия Наполеона начала движение, земля под Бородином словно вздохнула глубоко, собираясь с силами для следующего удара. Силы противника слились в могучую волну, готовую смыть все на своем пути, но главнокомандующий был как скала, непоколебимый и молчаливый. Ермолов с Дохтуровым на правом фланге уже не просто держали строй, они управляли огнем, заставляя пушечные залпы превращать наступление врага в хаос и пепел. В каждом выстреле звучала мощь с волей к победе. В центре Раевский и Воронцов, несмотря на огонь и грохот, сохраняли хладнокровие, ведя бой за каждый клочок земли. Их батареи с гаубицами моих разработок лупили без устали, а снаряды разрывались один за другим: БА-ААХ! ВЖУ-УХ! БА-ААМ! Слева Багратион с Барклаем вдохновляли войска примером, не давая им ни на миг ослабить хватку. Их ярость подавляла натиск противника. Платов с Давыдовым снова и снова наносили быстрые удары в тыл врага, заставляя тех метаться и терять равновесие. Их действия были яркие, точные, смертельные. В самый разгар суматохи, когда земля содрогалась от бесконечных залпов и земля была усеяна пылающими обломками, наступил тот самый момент, когда время будто остановилось, и каждый вдох мог стать последним. Французская гвардия, сверкая блестящими шлемами и знаменами, ринулась в решительный прорыв. Казалось, что сама история застыла в ожидании, а поле боя превратилось в живой фарш мясорубки. Наши залповые установки работали как часы, выпуская смертоносные очереди, рассекающие строй противника. Но гвардейцы не отступали. Они шли, словно в трансе, ведомые волей своего императора и непоколебимой решимостью.
