— Идемте, голубчики, поговорим без ушей.
Мы перешли в соседнюю избу, где пахло сырым деревом и свечным воском. В узком окне черным квадратом висела ночь, а на подоконнике лежала раскрытая карта, придавленная граненым стаканом с мутной водой.
— К утру мне нужно знать, что Платов уже на месте. Давыдов должен получить эти бумаги, — Кутузов коснулся конверта, перевязанного бечевкой, — и никто, соколики, никто, кроме вас двоих и Резвого с Иваном Ильичем, не знает, куда он пойдет.
— Так точно, ваша светлость! — вытянулся в струнку Голицын.
— Ах, оставь, мил-братец, мы одни. Непотребна мне твоя усердность. Вот когда с генералами, тогда с божьей волей и вытягивай шею.
Усмехнулся, но тотчас серьезно добавил:
— Григорий Николаевич останется здесь, при своих новых орудиях. А тебе, соколик надобно выехать сразу. Дорога мокрая, местами размыта.
— Дозоры французские у самой опушки, — предупредил я.
— Ясно, — коротко ответил Голицын, беря пакет.
Когда дверь за ним закрылась, я остался с хозяином. Старик медленно подошел к столу, присел, с усилием вытянул ноги и негромко сказал:
— Твои мастера готовы ли, Гриша?
— Готовы, Михайло Ларионыч, но влага может повредить механизмам. Мы держали их под парусиной, как вы велели.
— Пусть божья воля будет нам помощницей, а не соперницей, — с легкой усмешкой заметил он, — если рассвет застанет их в панике, мы получим несколько драгоценных минут.
Я вышел на улицу. Луна пряталась за рваными облаками, костры горели по склонам, и казалось, что ночь сама затаила дыхание. Вдали, в тумане, шевелились силуэты караульных и заплутавших обозников. Где-то хлопнула дверь, донесся стук копыт: Голицын уже поскакал в темноту.
Трое мастеровых, сутулясь под брезентом, что-то проверяли у подножия странного, еще вчера собранного станка. Из-под парусины вырывалось слабое голубое мерцание. Иван Ильич намеревался применить новый вид залпа сразу всеми орудиями правого фланга, приспособив мои шумовые петарды. Такая себе психологическая атака с ревом сирен, как у немецких «юнкерсов» Второй мировой войны моего времени.
— Не заглушит ли туман грохота? — спросил я.
— Наоборот, — шепотом ответил кто-то из троих, — туман разольется, как молоко, а француз оглохнет.
— Уши твоей сиреной заложит так, что и самим затыкать придется, — потер руки Иван Ильич.
…А наутро началось.
Густой утренний туман рвался на клочья под ударами ветра и порохового дыма. С востока уже ползло солнце, цепляясь за штыки и острые верхушки редутов. День рождался не в тишине, а в грохоте, когда и самого себя-то не было слышно.
— Заряжай по первому! — кричал Иван Ильич, его голос едва пробивался сквозь стоны пушек и рваный вой наших сирен.
ВЖУ-УУХ! БА-ААМ!
Мы выстроили батареи так, что каждый залп с Ермоловских редутов бил не только ядрами, а и первыми моими прототипами минометов. Вместо привычного сухого гула ядра, над позициями французов взрывались шумовые петарды, рвали воздух оглушающим треском и хриплым ревом, словно само небо рушилось вниз. Я видел в бинокль, как ряды неприятеля дрогнули: лошади вставали на дыбы, офицеры махали саблями, пытаясь перекричать ад. Туман, смешанный с дымом, превращался в стену, из-за которой вырывались вспышки огня и ослепляли врага.
— Второй! — заорал Иван Ильич, и пушки снова рванули. Теперь к залпам добавились наши сирены, простые, но дьявольски громкие. Ржавые листы, натянутые на деревянные рамы, и вертушки, что мы раскручивали за минуту до выстрела, присоединенные к раструбам рупоров, давали оглушительный эффект. Их рев был неровен, ломался на визг, словно в воздухе завыли сотни невиданных чудищ. Слева и справа начиналась рубка. В густой мути, наши пехотные колонны сходились с французскими батальонами. Глухой удар штыка о кость, звон клинков, крик, переходящий в хрип, ржание лошадей, стоны раненых. На мгновение я отвлекся от наводчиков и увидел, как на соседнем редуте канонир вцепился в француза, врезавшегося на коне через бруствер: оба исчезли за краем, и лишь матовый блеск багнета мелькнул внизу. Послышался храп лошади.
— Третий залп! — голос Ивана Ильича едва не сорвался.
Грохот разорвал утро в клочья. Там, где мгновение назад шли колонны противника, теперь кипела каша из грязи, дыма и тел. Лошади падали, сбивая солдат, и визжали так, что даже наши сирены казались тише. Куски мяса разлетались, точно работал какой-то гигантский пропеллер. Мне казалось, что земля под ногами дрожит от каждого залпа, будто мы выстреливали не ядрами, а целыми раскатами грома. Порох щипал глаза, губы были солеными от пота, а сердце стучало в такт залпам. Вдруг сквозь рев боя прорвался голос связного:
— Господин инженер! Правый фланг! Французы вклинились!
Я обернулся. Сквозь дым, разрезаемый лучами низкого солнца, уже мелькали синие мундиры, причем, слишком близко. Или мы удержим редуты этими залпами, или вся наша психологическая атака станет прелюдией к штыковому удару…
— Залп по центру! — перекрывая вой сирен, крикнул Иван Ильич, указывая в сторону темно-синих масс, бегущих к батарее Раевского.
Сирены выли в унисон, дребезжа железом и деревом, и этот вой, ломкий, неровный, полз по рядам неприятеля, путая шаг, давя на грудь. Лошади Мюрата, чуткие к любому звуку, шарахались в стороны, сшибая всадников. Французские офицеры махали саблями, кричали, но их слова тонули в реве, от которого звенело в зубах.
— Господин инженер! — вбежал связной, весь в пороховой копоти. — Из штаба Дохтурова! Беннигсен передает, что правый фланг удержан, но просит подмогу к Семеновскому оврагу!
Я едва успел кивнуть, как в руки мне сунули еще два свертка. Один с гербовой печатью Аракчеева. Прочел на бегу приказ явиться с отчетом о «неуставных артиллерийских средствах». И это в самый разгар боя, мать его за душу!
Второй сверток был тоньше, пах женскими духами. Почерк быстрый, нервный:
«Они знают. Будьте осторожны. Передайте чертежи только через Платова. Л.»
Сжав записку, сунул в нагрудный карман, вернулся к орудиям.
— Залп! — скомандовал Иван Ильич, и сорок стволов ответили разом.
Петарды грохнули так, что дым встал стеной. Сквозь него было видно, как французские колонны, еще секунду назад упертые и четкие, теперь стали ломаться. Маршал Ней, пытаясь удержать порядок, бросился вперед, но его люди шарахнулись от нового воя сирен. Даву, мрачный и прямой, махнул рукой в сторону тыла. Мюрат, понурив голову, развернул коня. Все это было видно в бинокль. Они отступали. Медленно, неохотно, но это было отступление. Поле стонало от гари, грохота и человеческих криков, а в этих звуках проступал первый робкий мотив победы. Я встретился взглядом с Иваном Ильичом, тот кивнул. Мы выстояли. Но и я, и он знали, что впереди нас ждет не меньше врагов за столами в Петербурге, чем здесь, под огнем французских батарей.
К полудню канонада стала редеть. Грохот, еще недавно непрерывный, отзывался короткими, глухими толчками. По оврагам и высотам, в дымных провалах, медленно, упрямо тянулись назад синие колонны. Мы спустились с редутов, и шаг казался непривычно тихим. Под ногами хлюпала грязь, в которой блестели осколки железа, обломки колес и… пустые гильзы от моих петард, уже ставшие частью поля. В штабе стоял тяжелый дух сырой бумаги и свечного воска. Кутузов, откинувшись в кресле, слушал донесения один за другим. У стола с картами стояли Дохтуров и Беннигсен, мрачные, словно боялись поверить в отступление врага.
— Дмитрий Сергеевич, богатырь вы наш русский, вы удержали свой фланг, — поздравил Михаил Илларионович, передавая сверток с приказом. — Ермоловские редуты целы, потери не слишком большие. С божьей волей мы одолели.
Беннигсен поднял на меня глаза:
— Если бы не ваша дьявольская музыка, инженер, я бы сейчас отбивался штыками.
Я едва успел кивнуть, как адъютант подал мне еще два письма. Одно с уже знакомой печатью Аракчеева:
