— Мое предложение, одобренное командующим, — ответил я, удерживая взгляд на его лице. — Оно спасло не одну батарею и заставило неприятеля отступить.
Он развернул папку на столе. На белой бумаге виднелись донесения, аккуратным почерком переписанные с полевых рапортов. В некоторых я узнал свои собственные слова, но с иным оттенком, как будто их вложили в уста подозрительного человека.
— Петербург, господин инженер, — сказал он тихо, — не поле Бородина. Здесь иной род сражений.
Я уловил движение в углу комнаты, противоположной той, где укрывался в тени Иван Ильич. Молодой чиновник с папкой в руках, явно прислушивающийся, только что скрыто юркнул в коридор. Тот самый «свой», о котором писала Люция? Или очередной шпион тайной канцелярии?
Мы обменялись еще парой фраз, формально вежливых, и на прощанье он сказал:
— Завтра в девять от вас письменный отчет. Без купюр.
Простившись с поклоном, я вернулся в лабиринты коридоров. Иван Ильич предусмотрительно не показывался на глаза штабным корнетам и подпоручикам, следуя за мной в нескольких метрах, не вызывая интереса, предпочитая, чтобы вся программа почестей обрушилась на меня. Так и случилось.
— О! Господин Довлатов! — потянулись рукопожатия со всех сторон.
— Поручик, вы с поля боя?
— Как там Наполеон?
— Скажите, адъютант, а правда, что Мюрат бежал от каких-то дьявольских воев и грома с небес? Не ваших ли рук это дело?
Кто-то хлопал по плечу, кто-то тряс, кто-то что-то совал в руки. Даже показалось, как чья-то рука на миг скользнула в карман. Приходилось расточать улыбки, кивать, пожимать руки в ответ, говорить какую-то чушь насчет вещих снов и прочего бреда. А потом меня вытянул оттуда Голицын.
Когда вышел на улицу, на прохладном ветру дрогнула складка мундира, и в кармане я нащупал сложенный клочок бумаги. Знакомый почерк, неровный, спешный:
«Все пошло быстрее. Вечером — у Никольской. Л.»
Сердце ударило раз, другой. Люция! Милый мой человечек…
К концу дня, обговорив с Иваном Ильичем наше положение, я уже шел по Невскому проспекту, чувствуя под ногами легкую липкость брусчатки, когда в тени колонн у дома на Никольской появилась Люция.
Взгляд, устремленный прямо на меня, был наполнен и осторожностью, и чем-то теплым, что вызывало тревогу и одновременно нежность. Она не спешила, но и не отводила глаз, будто каждая секунда нашего молчаливого разговора была весомее слов.
— Вы здесь раньше, чем я думала, — сказала она тихо, с легкой улыбкой, едва заметной в мягком свете уличного фонаря.
— После Бородина многое изменилось, — ответил я, стараясь не выдать волнения, — и нам обоим нужно быть готовыми к переменам. К большим переменам, Люция!
Мы стояли на мосту, в полумраке под тихое шелестение ветра. Между нами висела пауза, наполненная всем тем, что мы еще не осмеливались сказать. Во всяком случае, я.
— У меня есть сведения, — продолжила она, опуская взгляд на сложенный конверт в руке. — И есть то, что поможет нам сохранить контроль над ситуацией, если мы будем действовать осторожно.
— Я доверяю вам, — прошептал я, чувствуя, как напряжение немного спадает. — Вместе мы сильнее.
А сам подумал: «Черт возьми, товарищ Довлатов, да когда ж ты уже признаешься ей в любви, олух?»
Мгновение постояли, слушая плеск воды о сваи. Она, кажется, тоже заметила мою нерешительность, но лишь легонько кивнула, будто соглашаясь с тем, чего мы оба вслух не сказали. А когда простились, я, очертя голову, помчался вперед, не разбирая дороги. Все твердил и твердил себе:
«Ну, и трус ты, Довлатов! На поле сражения смельчак, а перед женщиной впал в полный ступор. Таким подходом ты не завоюешь ее сердца, блин!»
* * *
Отчет для Аракчеева составляли втроем, в узкой комнатке канцелярии. Чернила густели в чернильнице, и я, в полголоса диктуя, все время подносил перо к свече, чтоб размягчить.
— … считая необходимым ускорить отправку дополнительного пороха к батареям, — заканчивал я, а Голицын аккуратно выводил каллиграфические буквы, как будто писал прошение государю, а не сухой военный отчет.
Иван Ильич, в свою очередь, вставлял свои комментарии:
— Укажите, что мы выявили утечку сведений, но меры приняты, потому как вражеская сторона получит лишь искаженные данные.
— Может, ложные, а не искаженные? — поправил Голицын.
Иван Ильич согласился.
— Пусть в Министерстве думают, что мы в штаны наложили от страха.
На следующий день отчет был доставлен мной в канцелярию. Аракчеев был у государя, поэтому я его не застал. Зато адъютант передал от него дозволение:
— Его светлость отпускает вас назад в войска. Отчет оставьте мне, я передам его высокопревосходительству. Всего наилучшего, господин поручик.
Я потрясенно уставился на корнета.
И это все? Вот так все просто? Отдал отчет, и кати себе назад, в бога душу? И из-за этого стоило покидать мне войска во время сражения?
Выйдя ошеломленным из здания Арсенала, первым делом поделился с Иваном Ильичем. Тот выслушал и расхохотался:
— А чего ты думал, братец? Сей министр вызывал тебя лишь затем, чтобы показать свою власть перед Михайло Ларионычем. Написал отчет, и гуляй себе дальше.
— Но… но ведь можно ведь было послать его почтой! — возмутился я. — Не срывать с поля битвы сразу трех офицеров.
— Э-э, друг мой Довлатов, тут не все так просто. Сорвав нас троих с места, он, тем самым, дал понять фельдмаршалу, что может в любой момент его обескровить, так сказать. Убрать самых близких. Кто там остался с нашим хозяином? Кайсаров, Резвой? Вот и все, не считая Платова, Багратиона, Давыдова, Ермолова и Раевского. Но те все в войсках. Ермолов хоть и рядом, но не защита от Аракчеева. Признаешь?
— Признаю.
— А раз признаешь, то должен понять, что война, это та же политика. Такие как Зубов и Аракчеев воюют не на фронте, а в тылу, став палки в колеса неугодным себе полководцам.
— Тогда что, Иван Ильич? Выходит, мой отъезд с отчетом был всего лишь предлогом, показать фельдмаршалу, что он полностью в руках Министерства?
— Правильно толкуешь, друг мой. И я, и ты, и Резвой с Кайсаровым, даже Прохор-денщик, все мы близкие к фельдмаршалу, находимся под властью тайной канцелярии. Аракчеев всеми способами пытается ослабить Кутузова, и ты, хм… в числе этих способов.
Что было делать? Под вечер, когда дневной шум столицы начал стихать, а на улицах зажглись первые фонари, мы запрягли коляску. Дорога лежала на запад, к тем линиям обороны, которые мы втроем оставили, отъезжая в столицу.
После Бородина Кутузов не стал отступать, как в истории моих школьных учебников двадцатого века, а укрепился на рубеже между Можайском и Москвой, заранее подготовив редуты. Француз стоял в двадцати верстах западнее, утомленный, но еще опасный. Передовые отряды Давыдова и Платова уже перерезали отдельные линии снабжения, а ночами в стане неприятеля видели странные вспышки света, мои прожекторы, испытанные в деле. В мое отсутствие ими руководил полковник Резвой.
Я ехал молча, слушая цокот копыт, и пальцы сами нащупывали в кармане тяжелую, холодную монету с датой «1813». Пустяк, казалось бы, а как камень в ботинке, мешает забыть об «эффекте бабочки» даже на минуту.
К вечеру следующего дня добрались до ставки. Местечко, выбранное для главной квартиры, выглядело неприметным. Всего пара бревенчатых домов, пара сараев, да сплошные земляные насыпи. На валу у ворот стояла батарея Ермолова, чьи стволы глядели в сторону запада. Михаил Илларионович встретил нас в сыром помещении, где пахло свечным воском и мокрыми шинелями. Недавно здесь прошел дождь. Он сидел за столом, устланным картами, медленно водя пальцем по линии позиций.
— Ну что, соколики мои? — поднял он глаза, — Рад видеть в добром здравии. Как там град Петровский? Полагаю, в министерстве все умнее нас?
Я положил на стол свернутую в трубку копию отчета. Обнялись по-дружески без всяких там китайских церемоний. Никого в избе не было, разве что Прохор как всегда пытался подсунуть хозяину таз с горячей водой. От второго денщика фельдмаршал отказался, помня историю с Нечипором, которого из-за доносов все тому же Аракчееву отправили в темницу. А Прохор бурчал что-то под нос о «проклятом жентельмене Бонапартии, холера его забери…»
