« Явитесь немедленно в Петербург для отчета о применении неуставных средств вооружения. Разъяснения требуются до конца месяца.»
Я поднял глаза, и Кутузов уловил выражение моего лица.
— От него? — спросил он вполголоса.
— От него.
Второй конверт от Люции гласил:
«Проверяйте даже своих. Они идут за вами. Платов знает, как передать. Л.»
Сразу по два письма в один день, от фаворита и от любимой. Давненько такого не было. Что же делать?
В комнате зашуршали бумаги, кто-то уронил карандаш на карту, оставив на ней черную крошку.
— Господа, — сказал Кутузов, переводя взгляд с одного генерала на другого, — враг еще не побежден. А у нас в тылу дела, не менее опасные, чем Мюрат со своей конницей.
Дохтуров кивнул, Беннигсен скривился, будто уже знал, о ком речь. Барклай пожал плечами. Ермолов с Раевским нахмурили брови. Багратиона, Платова и Давыдова не было, они находились в войсках. Я стоял с письмами в кармане и чувствовал, что победа на поле сегодня, это лишь пролог к битве, которая начнется в кабинетах Петербурга.
К вечеру дым легкой синевой тянулся низко, прижимаясь к земле. Пахло гарью, железом и мокрой глиной. Пехота вяло тянула брусья к поврежденным укреплениям, канониры в молчании протирали стволы орудий. Я сидел на бревне у костра, прислонившись спиной к лафету, и перебирал в руках письмо Аракчеева. Его слова, сухие и бездушные, звенели в голове: «Явитесь немедленно…» — да как же, после Бородина, оставить позиции и ехать в Петербург под кнуты его вопросов? Как же, едрит тебя в пень, я оставлю свои образцы прототипов? Еще и эта вторая записка от Люции:
«Проверяйте даже своих. Они идут за вами. Платов знает, как передать.»
— Плохие вести? — Иван Ильич присел рядом, держа в ладонях кружку чая, от которого поднимался слабый пар.
— Вести, которые хуже выстрелов, — ответил я. — На нас смотрят не только французы.
Он тихо хмыкнул, глядя в огонь.
— Платов сейчас недалеко, — сказал он. — Если надо передать чертежи, сделаем это до рассвета. Там, где нет ни Аракчеева, ни его ушей.
Я кивнул.
— Надо, Иван Ильич. Но передадим не все. Пусть кое-что останется у нас.
Вдали, за полем, едва слышно ухнуло орудие: БА-ААМ! — одиночный выстрел, напоминая, что враг еще жив. Тьма сгущалась. Я поднял голову к звездам. Следующая битва будет без пороха и гари, в холодных залах Петербурга, черт побери!
ВЖУ-УУХ! — просвистело что-то в голове. Перезагрузка? Сбой программы? Опять провал памяти?
А-а… чтоб тебя, товарищ Довлатов — сколько ж можно уже?..
Глава 9
Фуух… пронесло. Обморока с потерей сознания не было. Что-то часто стали у меня проявляться такие симптомы. Тело Довлатова стареет? Или подобные метаморфозы с организмом являются побочным эффектом, когда сознание внедряется в чужую сущность? Ладно, придется разбираться потом.
Между тем, пока происходил сбой моего сознания, ночь опустилась на лагерь. Костры дымили в низком тумане, солдаты дремали, лишь редкие часовые мерно прохаживались вдоль брустверов. Подошел Иван Ильич с кожаной сумкой, той самой, куда мы спрятали часть чертежей. Настоящие листы с ключевыми деталями лежали глубже, обмотанные промасленной тканью. Поверх них лежала пачка «ложных» схем, аккуратно расчерченных, но бесполезных для того, кто захочет повторить наши устройства.
— Готов? — спросил он тихо, не будя солдат.
— Пойдем, Иван Ильич, что ж тут поделаешь…
Путь к условленному месту был не прямой. Нам пришлось обходить обозы, задерживаться в тени фур, пока мимо не пройдут патрули, а то и вовсе скрываться в деревьях от возможных лазутчиков.
— Не нравится мне это, — тихо сказал Иван Ильич. — Здесь, в лагере, у Аракчеева руки длиннее, чем в Петербурге.
— Потому и идем ночью, — ответил я. — Платов знает, кого послать. А чужой в темноте не отличит своего от своего.
Вышли к небольшому оврагу за лагерем. Там, под нависающими ветвями, мерцал слабый огонек фонаря. Я присмотрелся: силуэт в бурке, с низко натянутым капюшоном, вроде казак. Когда мы подошли ближе, он кивнул:
— От атамана Платова я, стало быть, господа.
Иван Ильич передал сумку. Тот не стал проверять, просто перекинул ремень через плечо. В этот миг где-то справа раздался хруст ветки. Мы замерли.
— Свой? — рыкнул казак в темноту.
В ответ тишина. Потом шаги, быстрые, уходящие. Я уже собрался бежать наперерез, но казак удержал меня за локоть.
— Не стоит, господин поручик. Тот, кто видел нас, все равно не подойдет близко. А если подойдет, то не успеет уйти.
Повернулся и исчез в тумане, растворившись, будто его и не было. Мы с Иваном Ильичом стояли, слушая, как вдалеке кричит ночная птица.
— Все, — сказал я наконец. — Теперь будем ждать или вести от Платова, или удара от тех, кто идет по нашим следам.
Вернулись в лагерь под утреннюю сырость. Над полем висел первый свет зари, и дым с Бородина еще не рассеялся. Михаил Илларионович, зная о письме Аракчеева с приказом явиться в Петербург, отпустил нас с Иваном Ильичем без доли радости.
— Поезжайте, голубчики. Не могу сказать, чтобы мне это было приятно, но, увы, батеньки мои, поделать супротив воли министров ничего не могу. Мы всего лишь тут командующие армией, а вся власть там, у государевых фаворитов.
С тем и отпустил, утерев слезу на единственном глазе. Разлука, по сути, должна быть недолгой, туда и обратно. Но вот что ожидало меня в кулуарах Министерства, я не знал. Платов, под защитой которого я мог бы укрыться, был в тылу у французов. Кутузов был окружен Барклаем, Беннигсеном и прочим льстивым сбродом, не считая, конечно, Багратиона, Дохтурова, а может, Ермолова. Раевский тоже был на редутах, и к нему мне было не успеть, ведь Аракчеев-то требовал немедленно. Потому и выехали сами втроем: я, Иван Ильич, второй адъютант Голицын. Копии чертежей шумовых петард и орудий сложили в коляску. Кайсаров проводил до рейда Давыдова, там нас немного поддержали в дороге казаки, а потом наш путь пошел по дорогам к столице. В этой части французов еще не было, их главные силы шли на Москву.
Спустя восемь дней, ночуя в постоялых дворах и почтовых перегонах, оказались вблизи града Петрова, как с добротой величал его мой хозяин.
Петербург встретил нас холодным, неприветливым ветром, хотя на дворе стояли первые числа августа. С Невы тянуло влагой, мостовые блестели от недавнего дождя. По улицам тянулись вереницы карет и экипажей с шумом, звоном, людской спешкой. В канцелярии Военного департамента пахло сургучом, чернилами и чем-то тяжёлым. Голицын сразу растворился в коридорах, принимая поздравления от тыловых офицеров, будто стал героем Бородинской победы, которой, к слову, еще и в помине не было. Во всяком случае, так было записано у меня в дневнике.
Аракчеев появился тихо, без шума. Высокий, сухой, в вычищенном до блеска мундире. Глаза, бледно-серые, почти без блика, казались бездонными колодцами, в которых нельзя было прочитать ни одобрения, ни гнева. Иван Ильич благоразумно отступил в тень портьеры, я остался один.
— Господин инженер, — произнес медленно всесильный фаворит, — я требовал вас сюда немедленно. И вот вы явились, что очень похвально.
Не спросил ни про дорогу, ни как дела в войсках, ни как одолели французов, очевидно, зная все из своих тайных источников. Кардинал Ришелье в русском обличье, мать тебя за ногу, мысленно выдал себе я ремарку. Поклонился, отвечая в меру учтиво, но без излишней покорности:
— Служба на поле брани не всегда позволяет в тот же день явиться в столицу, ваше сиятельство.
Он будто не заметил колкости.
— Мне известны сведения о применении вами… м-мм… неуставных средств. И мне нужно понять: это ваше самовольство или приказ Кутузова?
