И тут из-за поворота дороги показался гонец, влетев к нам прямо на ходу и, едва сдерживая коня, выкрикнул:
— С юга! Французы у Оки!
Конь гонца был в мыле, круп дрожал, а всадник, хватая ртом воздух, приник губами к протянутой фляге. Отдышавшись, поведал:
— Правый фланг авангарда Мюрата смял редуты Раевского. Стало быть, выходят к мостам через Оку.
В этот миг вся реальность будто вывернулся наизнанку. Меня опять посетил «сбой программы». Шум копыт, крики казаков, тяжесть монеты в кармане, все исчезло, смылось в слепой, белесый туман. В груди кольнуло, в висках застучало, и на секунду я не мог вспомнить ни своего имени, ни того, где нахожусь. Лишь обрывки чужих картинок, вроде как родные стены завода, рев токарных станков, запах машинного масла…
БАЦ! Секунда… и все вернулось, как будто ничего не случилось. Остался лишь неприятный холод внутри, да липкий пот на лбу. Так прошел еще один приступ перезагрузки. «Эффект бабочки» напомнил о себе, что он по-прежнему в действии.
— К Оке… — повторил я, уже вернувшись в тело Довлатова и глядя на Давыдова. — Нужно немедленно предупредить Кутузова.
Мы развернули коней и понеслись в сторону ставки. Голова немного кружилась, потом все пришло в норму. Пыль поднималась за отрядом серым хвостом, а мысли уже бежали вперед, к карте, на которой правый фланг был прикрыт лишь тонкой цепочкой постов. Если корсиканец решил ударить оттуда, Москва окажется между двух огней.
В ставке было неспокойно. Гонцы приходили один за другим, карты перекладывались с места на место, на столе росли кучи записок, исписанных разными почерками. Кутузов сидел в кресле усталый, не успевший дать побрить себя Прохору.
— С юга? — переспросил он, когда Давыдов передал весть. — А на западе все так же тихо?
— Тише, чем должно, ваша светлость. И это плохо.
Беннигсен, опершись ладонями о карту, поджал губы:
— Пустое. Несколько полков Мюрата могут лишь отвлечь нас. Основной удар все равно будет здесь, под Москвой.
— К ним присоединились части Понятовского и Даву, который командует резервом.
Юзеф Понятовский, мелькнуло у меня в мозгу. Племянник бывшего фаворита государыни, короля Польши, уже в возрасте. По истории вроде бы его части первыми должны были подойти к Москве, а потом, в том же 1813 году, что и монета у меня в кармане, он в реальной хронологии утонет с конем в реке, прикрывая отход Наполеона от Лейпцига. Неужели альтернативный виток даст ему подойти сейчас к стенам столицы? А как же измененный ход битвы Бородина? А как же мои орудия и минометы, которые должны ломать этот ход истории? Опять парадокс двух параллельных пространств? Да ну, нафиг, товарищ Довлатов, мастер-станочник… Нашел, о чем сейчас размышлять.
— Если они отвлекут нас и прорвутся к Оке, — ответил я, очнувшись от мыслей, — мы останемся с пустым флангом. Это значит, что они могут ударить нам в тыл. И тогда Москва окажется в клещах.
Кто-то из генералов хмыкнул, кто-то покачал головой, но Кутузов только поднял руку, заставив всех умолкнуть.
— Григорий Николаевич, у тебя готов план?
— План прост, — сказал я. — Дать им понять, что мы их заметили. Выслать мобильный отряд с легкой артиллерией и моими «минобросателями», ударить по передовому обозу, а потом уйти, прежде чем основная масса успеет сомкнуться. Если это отвлекающий маневр, то мы потеряем лишь несколько часов. Если настоящий удар, то эти часы будут решающими.
Кутузов медленно кивнул:
— Так и будет, голубчик. Все слышали, господа?
— Мы играем с огнем, — вставил Беннигсен.
— Уже в который раз, — пробормотал я.
Совещание завершилось быстро. В коридоре я поймал взгляд Голицына. Он был серьезен, даже мрачен:
— Тебе опять придется быть впереди, Григорий Николаевич. Ты же понимаешь, что у корсиканца на юге могут быть не только пушки?
— Понимаю, князь, понимаю. И именно поэтому едем только мы с тобой. Мы да Денис Васильевич. Иван Ильич останется при хозяине, а Резвой с Кайсаровым будут на батареях.
Выдвинулись вдвоем к правому флангу, едва только солнце поднялось над линией редутов. Отряд был легким. Пара сотен казаков Давыдова сопровождала два малых орудия и четыре миномета, закрепленные на низких телегах. Дорога на юг сперва шла через березовые рощи, но чем ближе к Оке, тем суше становилась земля, тем больше пыли поднималось из-под копыт. К вечеру мы уже чувствовали в воздухе дым выжженных деревень.
— Здесь вчера был Платов со своими частями, — тихо сказал Давыдов, рассматривая следы. — Пехота, конница, два колесных следа тяжелых пушек.
В сумерках добрались до прибрежного холма. С его вершины Ока блестела черным зеркалом, а на дальнем берегу, в полумраке, виднелись огоньки ровных линий, тянущихся на несколько верст. Французы уже укреплялись.
— Они тут всерьез, — хмыкнул Голицын, опуская подзорную трубу. — Это не ложный маневр.
Я кивнул и велел артиллеристам готовить минометы. Расчеты, работая в полной тишине, врывали подножки в землю, проверяли углы, вставляли снаряды. Давыдов тем временем развел своих казаков по флангам, чтобы в случае контратаки прикрыть отход. Все было готово, когда за спиной кто-то тихо кашлянул. Я обернулся. Голицын стоял, держа в руке ту самую трубку для запала, и смотрел на меня, будто спрашивая разрешения.
— Начнем?
— Заряжай!
Он коснулся фитиля, и первый миномет бухнул в ночь. Секунда тишины, и на дальнем берегу раздался глухой взрыв, за которым последовал крик, сливающийся с шумом реки.
Второй выстрел ушел чуть левее, и там, за дымом, вспыхнуло багровое зарево: то ли разорвалась повозка с порохом, то ли загорелись сухие бревна бивака. Французские крики стали громче, торопливее, но ни один из них пока не решился сунуться к реке. Мы дали еще пару залпов. Потом еще… и еще.
— Хватит, — сказал я, когда неприятель отвалил от реки. — Вернемся к своим, пока эти тут не опомнились.
Голицын кивнул, и мы втроем с Давыдовым начали оттягивать расчеты к лесу. Казаки отходили цепью, пятясь и зорко оглядываясь на реку.
Так мы, собственно, и применили очередной раз мои минометы новых конструкций. Бой был не глобальным, зато шороху и паники Мюрату доставил неслабо.
Дорога к ставке Кутузова показалась длиннее, чем накануне. Когда в темноте впереди мелькнули силуэты часовых, я почувствовал, как напряжение спадает. Михаил Илларионович, как всегда, ждал в походном плаще, закутавшись так, что виден был лишь прищуренный взгляд одинокого глаза. Выслушал нас, только изредка кивая, а, когда я закончил доклад, произнес:
— Значит, переправы у них сегодня не будет. Хорошо, голубчики, право слово хорошо! Однако же надобно помнить, что главные силы Бонапартия все еще в деле. А теперь, соколики, покушать с дороги и спать. Прохор!
— Туточки я, барин.
— Да брось ты этот таз! У меня, мил-человек, без твого ноги пылают от твоей горячей воды. Лучше-ка накорми наших героев.
Он отошел в сторону, Прохор стал суетиться, а между тем я поймал взгляд Давыдова. В нем было что-то вроде довольства, смешанного с нетерпением. Казак уже жаждал следующей вылазки.
Собираясь уже отправиться к палатке, я увидел, как из темноты вынырнул Голицын, приблизился, прошептал вполголоса:
— Григорий Николаевич, ты заметил, кто был возле Кутузова, пока мы отсутствовали?
— Нет, — ответил я, насторожившись.
— Двое от Аракчеева. Офицеры, вроде бы с бумажками из штаба, но взгляд у них… — он замялся, подыскивая слово, — не штабной. Скорее, как у ловца блох… — и тихо рассмеялся.
— Откуда знаешь?
— Успел поговорить с офицерами штаба.
Давыдов тихо хмыкнул:
— Эти ловцы блох всегда при деле. А Кутузов с ними общался?
— Сказал, что примет утром. Но я успел заметить, пока вы беседовали, что их присутствие ему не по душе. И еще… — Голицын бросил на меня быстрый взгляд, — один из них якобы спросил Кайсарова, правда ли, что ты работаешь над новыми чертежами артиллерии?
