Я почувствовал, как внутри холодок отступает, уступая место раздражению. Значит, слухи снова начинают крутиться вокруг меня и канцелярии. И если Аракчееву понадобились мои разработки, то и Зубов где-то рядом, невидимый, но явно что-то замышляющий. А что? Ведь пропал он где-то с моего горизонта, давненько я не попадался в его силки, верно, товарищ Довлатов? Пора бы ему, этому Зубову, уже показать свои зубы — да простит меня тавтология…
— Ладно, посмотрим, что будет дальше, — ответил я, пожимая руку князю за информацию.
И разошлись по палаткам. Давыдов отправился к своим казакам.
Лежа на жесткой походной койке, я чувствовал, как мысли бурлят, словно в раскаленном котле. Москва. Как же так вышло, что она стоит целая, невредимая, да еще и с живым людом? В реальной истории уже бы пылали крыши Китай-города, и зола черным пеплом оседала бы на плечах французских гренадеров. Там, под столицей, не было времени на укрепления, не было Кутузова у стен, не было моих прожекторов, подсвечивающих вражеские колонны. Москва не поджигалась. Она не горела и не пылала. Вторая столица осталась нетронутой Наполеоном. Он не вошел в нее. Значит, что? Значит, измененный виток эволюции все-таки действовал, черт побери? Ай да Довлатов, ай да сукин сын, как сказал бы великий наш поэт Пушкин. Добился все-таки своего, товарищ адъютант…
Но была еще невидимая рука, тянущаяся из дворцовых кабинетов. Я не видел ее, но чувствовал холодное дыхание в затылок, едва уловимый намек в бумагах, задержка с приказами, странно вовремя приходящие сведения…
Зубов.
Сам он не появлялся, не маячил в обозах и не терся среди штабных, ведь если бы он приехал в войска, здесь воцарилась бы самая настоящая суматоха с длинной процессией карет и колясок. Но его тень, кажется, шла рядом с нашими шагами. А, точнее, с моими шагами. Как и Аракчеев, он, по всей вероятности, не забыл обо мне.
Как бы то ни было, Москва пока дышала. И пока я лежал в темноте, слушая, как скрипит под ветром полог палатки, я понимал, что это дыхание еще придется нам защищать.
Утром, Михаил Илларионович, выслушав донесения офицеров, долго молчал, стоя у окна и следя, как за стеклами медленно ползут тяжелые августовские облака. Я понимал, что в такие минуты он не просто думает, он взвешивает каждое слово, которое произнесет. Наконец, обернувшись, сказал негромко:
— Теперь, господа, у нас есть то, чего французы не ожидали. Помилуй бог, целая Москва за нашими плечами. Бонапартию придется кормить свою армию в стране, что не встала перед ним на колени. А если мы с божьей волей направим их туда, где хлеба им не достанется, они сами станут пленниками своего похода. Мы показали это в боях Бородина.
— Юг? — залихватски уточнил Багратион, и Кутузов едва заметно кивнул.
— Калуга, Таруса и прочее, голубчик мой, Петр Иваныч. Там, где наши люди готовят их встретить. Платов, Давыдов, вот уже ускакал, соколик. Они готовы заманить императора в ловушку. А там и мы с божьей помощью подоспеем. Николай Николаевич Раевский уже направил свои полки, а Барклай ждет у Оки. Дмитрий Сергеевич, мил-братец, — обратился он к Дохтурову, — а ты уж догоняй нашего стратега Ермолова. Он без твоего арьергарда никуда.
— Ясно, ваша светлость. Мы должны закрыть дорогу к хлебным землям.
— Вот и я так полагаю. Закроем, перекроем, отдадим француза на съедения партизанам Давыдова. А ты, Григорий Николаич, — он повернулся ко мне, — сделаешь так, чтобы враг и ночью не мог спать спокойно. Слышал я, что на твоем складе новые штуковины стоят?
Я кивнул, понимая, о чем речь. Мои тяжелые, неуклюжие детища, с линзами и отражателями, что настраивались почти как пушки, только вместо картечи били почти уже реактивными снарядами, как у «катюш». Я их пробовал с Иваном Ильичем на пустыре за казармами. Если направить залп точно по директрисе, то даже закаленный в Европе француз побежит, сломя голову.
— Поставь их так, — продолжал Кутузов, — чтобы Ней или Даву, едва высунув нос, получил бы сразу ядром прямехонько в грудь — или что там у тебя вместо ядер. Мы ударим в ту ночь, когда они решат сделать последний рывок к югу. И пусть им покажется, что сам господь Бог с нами заодно.
Беннигсен, хмурясь, добавил:
— Но учти, господин инженер, французы теперь осторожнее. После Москвы они будут ждать подвоха.
— Тем интереснее, — ответил я. — Тогда они даже и не догадаются, что мои снаряды им не милость небес, а наша заготовка.
Фельдмаршал усмехнулся, а я возликовал. Ур-ра, товарищ Довлатов, что б тебя! План принят!
Глава 11
На рассвете выехали к выбранной нами узкой излучине реки неподалеку от старого тракта, который вел на Калугу. Земля была изрезана оврагами и невысокими холмами, а по обе стороны дороги тянулся молодой дубняк. Место само просилось стать ловушкой, так как с высот можно было бить и картечью, и ядрами, а овраги скрывали подходы для засадных отрядов. Пока солдаты рубили просеки для орудий, я с десятком мастеровых возился с прожекторами. Отполированные линзы укладывали в деревянные рамы, обитые медными полосами. Отражатели я подгонял лично, иногда ругаясь сквозь зубы, когда очередная гайка заедала в резьбе.
— Вашбродие, а это правда глаза жжет? — спросил один из канониров, осторожно заглядывая в латунное горло прожектора.
— Не жжет, — усмехнулся я. — Но после этого в темноте дорогу до своего лагеря француз не найдет.
— Поди-то как… — чесал затылок второй канонир. — Благослови господи такой колдовской светоч…
Закрутили динамо-машину уже в сумерках. В долине зажглись три луча, как молнии Николы Теслы, которые я видел в своем времени по телевизору. Солдаты, попавшие в их свет, инстинктивно прикрывали лица, оступались, падали. Платов, подъехавший к нам, с радостью в голосе оценил увиденное зрелище:
— Ну, Гриша, ну чародей, холера меня забери. Вот это им по душе не придется. В степи к такой штуке француз не привык.
Я уже видел, как все сложится. Вражеские части под покровом ночи пойдут в обход, думая проскользнуть мимо наших застав, а этот момент поле оживет, раздастся глухой треск, и из темноты ударит свет, выхватывая их лица, лошадиные морды, блеск штыков. Следом, не давая опомниться, загремит артиллерия в виде моих минометов. Но оставалась одна забота, поскольку прожекторы были прожорливы до топлива. Генератор, собранный на колесном лафете, требовал постоянного вращения маховика, а уголь в топке сгорал быстрее, чем мастеровой успевал подбрасывать лопату. Пришлось поставить рядом по два солдата на смену, чтобы маховик не останавливался ни на миг.
Вечером, когда над рекой лег густой туман, Голицын тихо сказал:
— Если завтра они пойдут, то ночь будет наша.
— А если нет?
— Тогда они начнут голодать. А голод в походе, это для них уже почти смерть.
Я кивнул. Все было готово и для боя, и для ожидания.
Ночь выдалась безлунная, лишь в низине над рекой стелился туман, тихо шевелимый ветром, будто кто-то невидимый осторожно разгонял пар над болотом. Мы ждали. Даже лошади не переступали копытами, чуя близкое соседство врага. Сначала до слуха донесся едва уловимый тяжелый неровный шаг, глухое позвякивание железа. Потом в темноте мелькнул слабый отблеск штыков. Они шли осторожно, врассыпную, очевидно надеясь проскочить к тракту. Иван Ильич сделал знак. Маховик генератора ожил, заскрежетал, и в тот же миг первый луч прожектора прорезал туман. Это было уже четвертое наше применение «колдовского луча», как его окрестили солдаты. На мгновение все вокруг стало нереальным. Из мглы вырвались бледные растерянные лица, морды коней с налитыми кровью глазами, сверкающие багеты. Люди, застигнутые светом, поднимали руки к лицу, жмурились, отворачивались, а в эту секунду с высот глухо грянуло первым раскатом:
