— Спешить пока не будем, — сказал он, приглушая голос. — Пусть ведет нас сам, без понукания.
Я обернулся глянуть, когда фигура есаула уже снова появилась в колонне, вежливо кивая кому-то из артиллеристов. Никакой спешки, никакой тени на лице, вообще ничего такого, что могло бы вызвать подозрение.
Тракт впереди расходился на две дороги в сторону Калуги, к речному броду, за которым начинался старый лес. Местные крестьяне поговаривали, что в таких местах люди исчезают без следа. Платов тоже это понимал, и, слегка натянув поводья, негромко добавил:
— Вечером устроим засаду. А устроим так, чтобы сам черт не догадался, что мы рядом.
Внутри у меня уже клокотало, теперь это было не просто подозрение, а уверенность, что именно французские руки тянулись к моим чертежам. И тянулись не вчера, не сегодня, а, возможно, с самого начала моей игры с Люцией в ложные схемы.
Я прикинул в уме, сколько людей нам понадобится, чтобы перекрыть брод и тракт, и так, чтобы сам ветер не донес шороха. Платов, не глядя, будто прочел мои мысли.
— Двух десятков хватит. Остальные пусть идут своим чередом, — сказал он, потянулся в седле, делая вид, будто заботится о спине. — Главное, чтоб он не почувствовал, что за ним тянется хвост.
Я кивнул, но в душе скребли сомнения. Если у этого усатого есть свой «смотрящий» в обозе, вся наша игра рассыплется. Слишком уж много в последнее время появилось тихих людей, снующих туда и сюда, совсем как в то время, когда по мою душу шли люди Аракчеева.
Тракт впереди потонул в сизой дымке. Конские крупы мелькали, словно в тумане. Где-то сбоку булькнула вода, квакнула лягушка, в канаву съехала телега. Суматоха дала нам пару минут форы и мы разошлись: он вперед, к броду, а я вдоль обоза, высматривая каждый поворот головы в мою сторону. Платов тихо, как старый охотник, проверял, кто где стоит, и только глазами приказывал своим казакам не шевелиться.
Сначала мы услышали его неспешные шаги, вроде как он просто вышел справить нужду. Потом скрипнула ветка, и в проеме между стволами мелькнула фигура. Он шел, держа руки в карманах, и мне стало понятно, что в одном из них лежит что-то завернутое в ту самую серую холстину. Подняв руку, дал знак казакам. Двое в один миг поднялись из тени, скрутили, сунули кляп, связав так, что тот едва мог переставлять ноги. Платов не стал устраивать допрос на месте, коротко бросив конвоирам:
— Отправить в тыл, под замок. Живого довезите, черти, а то еще зубы выбьете по дороге. Я потом сам с ним разберусь.
Обернувшись ко мне, подмигнул:
— Вот тебе и ключ к нашей загадке, Гриша. Вытрясу из него все, даже имя умершей прабабушки.
Еще не успели отъехать от брода, как на тракте появился гонец, весь мокрый, в грязи по колено, но с глазами, горящими, будто он вез победу. Подскочил к Платову, едва не заехав коню в круп:
— Матвей Иванович! Французы отходят! Вчерашним вечером начали, спешно! На Можайск тянутся, обозы бросают!
Платов весело свистнул от удивления, а я поймал себя на том, что сердце ударило быстрее. Значит, все-таки давим. Значит, они уже чувствуют на загривке наш холодный дых. Выходит, измененная в хронологии битва Бородина все же сломала ход эволюции. Бегство Бонапарта уже началось.
— Сколько у нас сил под рукой? — спросил я.
— Столько, чтоб наступить на пятки и успеть схватить за шиворот, — хмыкнул Платов. — Передай Ермолову, что мои казаки завтра начнут на рассвете. Пусть артиллерия Милорадовича будет готова, ведь дороги сырые, потому в лоб не полезем, но по флангам прижмем. Да прижмем так, что Мюрат с Понятовским поседеют в усах.
— А что с есаулом-то, Матвей Иванович?
— Я же сказал, допрошу так, что вспомнит свою прабабушку. Тут, братец, надобно выйти нам на более крупную рыбу. Но чует мой нос, слава богу, не аракчеевский он и не зубовский. Все нити ведут к штабу французов. Луидор видел? Откуда он мог появиться? Только с той стороны. Заплатили паршивцу, вот и стал подглядывать за твоими схемами. Ты через Люцию передавал подложные чертежи, а этот копировал настоящие.
— Так, все-таки французы? Не Зубов, не Аракчеев?
— Уверен, холера их забери. Как только отгоним Нея с Даву подальше, тогда и займусь этим есаулом. А пока не забудь передать Милорадовичу…
— Я помню, Матвей Иванович.
— Хорошо. Бывай здоров, я к Давыдову.
И ускакал к своим батальонам. Есаула отправили под конвоем в тыл. Что стало с ним, я так потом и не узнал: навалились лавиной другие события, заставившие позабыть этот, в общем-то, неприятный момент. Но с того вечера слежка за мной прекратилась. Впрочем, пока только на время…
Вечером, сидя у костра, я смотрел, как вдалеке над темной линией леса тянется сизый дым. Там, в темноте, французские солдаты жались к кострам, бросив половину припасов и половину уверенности в победе. Война уже пошла не по плану. Теперь каждый их шаг назад будет стоить им дороже, чем им когда-то стоил шаг вперед. Они не дошли до Москвы. Столица не пылала в огне. А это означало, что-то, чего я так добивался своими разработками, стало действовать. «Эффект бабочки» продолжал свое существование в новом альтернативном витке эволюции.
Вдалеке грохнуло взрывом.
Глава 12
Штаб переехал в неказистую деревушку. Вечер выдалась тихий, почти спокойный. С фронта не доносилось ни грома орудий, ни суеты атакующих цепей. Казалось, и мы, и французы взяли передышку, чтобы перевести дух. По всем частям послали вестовых от Кутузова, объявить срочный сбор командиров в Филях. Слово «Фили» в устах курьеров звучало как пароль.
Первым к главнокомандующему явился аккуратный по времени Барклай де Толли. На нем была теплая шинель, приехал не верхом на коне, а в коляске, потому что лихорадка, схватившая его сразу после Бородина, еще не отпускала. Почти одновременно с ним прикатили Дохтуров и Остерман-Толстой. Маленькая изба, в которой собрались главные военные умы России, казалась тесной даже для одного Кутузова, а уж когда туда втиснулись Беннигсен, Милорадович, Ермолов и прочие, воздух стал густым от дыхания. Кутузов сидел у стола, усталый, но собранный, и медленно поглаживал рукой карту, словно проверяя на ощупь рельеф страны. Левый глаз, прикрытый веком, казался спящим, но правый смотрел на нас цепко, с тем прищуром, от которого подчиненные понимали, что старик еще может видеть каждого, будто насквозь.
— Господа, — начал он, — враг пятится, но не бежит. Даву, Нея, Мюрата мы за один удар не уничтожим. Но ежели сумеем обойти их с фланга и перерезать дорогу на Смоленск, то у нас будет шанс закончить кампанию до зимы.
Я уловил, как Барклай чуть заметно дернул плечом, а Беннигсен уже расправил губы для возражения. В воздухе сгущалась старая вражда и свежая ревность за славу.
— Есть еще одно обстоятельство, — продолжил Кутузов, бросив взгляд в мою сторону. — Наши артиллеристы имеют такие возможности, что Бонапартию и не снились, право слово. Я намерен использовать их там, где француз меньше всего их ожидает.
Беннигсен с недоумением покосился на меня, а Милорадович, напротив, ухмыльнулся так, что стало ясно: он уже в курсе.
— Вопрос в том, — фельдмаршал обвел всех взглядом, — кто поведет этот удар и кто прикроет тыл?
В это время во двор прискакал Коновницын. Спешился у избы.
— Как же это наш Петя расстался со своим колпаком? — шутили офицеры, глядя на парадно одетого Коновницына. Простецкий Коновницын при всяком удобном случае любил ходить без мундира и обязательно в колпаке.
С дрожек слез, улыбаясь офицерам, толстый, добродушный Багговут. На прекрасном вороном жеребце лихо примчался Уваров. Двор наполнялся экипажами, верховыми лошадьми и вестовыми.
— А Раевский не приезжал? — спросил Кутузов, бросая взгляд на входящих.
— Не видно, ваша светлость.
— Раевский на передовой.
— Платов и Давыдов тоже.
— И Резвой по пяткам бьет Понятовского.
Главнокомандующий, явно нервничая, стал ходить из угла в угол. Во дворе шептались вестовые с посыльными:
